На подернутых дымкой заливных лугах, простиравшихся еще немного и на восток, громозко разворачивались Маневры. Барону, впрочем, было не до маневров. Он сидел, судорожно вцепившись в поручни, и пытался вывинтить ближайший иллюминатор. Ощущение от попадания аппарата в воздушные ямы напоминало ему случайную встречу в одном из приморских ресторанов с поручиком Слоновым.

— Прикажете повернуть поближе, вашбродь? — спросил барона опытный пилот, и к тому же гомосексуалист, Румбель.

— В степь, — кротко бросил барон.

Несколько лет назад барон отказался от своих обширных поместий в пользу своей любовницы, и потому со временем стал забывать свои хорошие манеры.

Несколько позднее он уже держал в руках томик Горацио-Когана, погружаясь в сладостное звучание семитских умиротворяющих строк.

Пилот Румбель, продолжая попытки угодить барону и справиться с дирижаблем посредством приводных ремней и веревок, разворачивал воздушный корабль прочь от города Же.

На южных окраинах города, где проходили маневры двух юнкерских корпусов, учения достигали небывалого размаха, чуть ли не своего апогея. Две колонны юнкеров, голов в триста с обеих сторон, неслись по степи навстречу друг другу, сверкая саблями и оглашая просторы Империи разноплановыми (подчас неблагородными) выкриками.

Дирижабль барона Хорриса повис над предполагаемым центром столкновения, как бы курируя кульминационный момент сражения. Однако, спокойно повисеть над Маневрами дирижаблю не удалось: на горизонте появился Аэроплан Союзника, блистая на солнце ярко окрашенными фанерными крыльями. Вылетев стремительно и неожиданно, он дребезжал ржавыми подвешенными снарядами.

Это кавалерист Стремов, управляющий только что полученной машиной, хотел похвастать перед бароном Хоррисом своей выучкой (недавно Стремов закончил фельдшерские курсы). Поэтому-то он и выруливал как только мог прямо перед глазами своего начальника барона Хорриса и пилота Румбеля.