Они выпили. Художник чуть-чуть пригубил, а Лапенков выпил всю рюмку коньяку и весь бокал с соком. Коньяк был крепкий и ароматный, сок апельсиновый и холодный. Кирюше как-то сразу сделалось хорошо и радостно, тем более что он увидел, как художник вновь наполнил его рюмку.

- Курите, - сказал художник и положил на столик пачку сигарет в золотой обертке. - Это "Бенсон"... Я их очень люблю...

- Врачи запрещают, - робко сказал Лапенков, но потом обреченно махнул рукой и закурил. Сигареты были удивительно приятные и крепкие. От них закружилась голова.

- Ну вот, а теперь за работу, - сказал художник.

Он включил магнитофон, достал большой альбом и толстый пластмассовый карандаш, а затем сел в кресло напротив Лапенкова.

Из динамиков, висевших на стенах, полилась музыка. Она была какая-то удивительно спокойная музыка, тихая и чуть-чуть печальная. Сам не понимая почему, Кирюша вдруг почувствовал в груди какое-то блаженное томление. Он выпил вторую рюмку коньяку и уже сам налил себе третью.

"Вот дурак-то я, - подумал про себя Лапенков. - Еще отказывался... Хорошо-то как, господи!.."

Художник несколько минут внимательно смотрел на Лапенкова, потом неожиданно отложил блокнот, закурил, встал и прошелся по комнате.

- Послушайте, Лапенков, - наконец сказал он, глядя Кирюше прямо в глаза, - что у вас случилось с лицом?

- А что? - удивился Лапенков и провел рукой по щекам. - Чего случилось?

- У вас резко изменилось лицо, - сказал художник. - Черты, в общем-то, те же, а выражение совсем другое... Не то, что было там, в столовой...

- Не знаю, - сказал Кирюша. - Выпил потому что...

- Это я понимаю, - сказал художник. - Но мне-то необходимо именно то выражение.. Жестокое, гневное и непреклонное... Вспомните, о чем вы думали там, в столовой...

- О разном думал, - тихо сказал Лапенков. - О людях, о жизни... Вообще, так сказать...