Татьяна Ивановна тихонько дотронулась до ее руки. Девочка поняла, моргнула ресницами и заглянула Жене в нахмуренное лицо. Внезапно ее осенила какая-то мысль.

– Женя! Слушай… ты думаешь… нет, ты иди сюда, садись рядом с Татьяной Ивановной на диван… Ты садись, садись и слушай, что я тебе скажу: ты думаешь, мы уж такие счастливые, да? И мама у нас замечательная, и цветы кругом, и квартира хорошая, да? А ты знаешь, – она переглянулась с Аликом и тот кивнул головой, – ведь мы тоже наполовину только счастливые, папы-то у нас нет…

Мальчик поднял голову.

– Тоже?

– Ой, нет, совсем не так! – заторопилась Катя. – Наш папа, он был замечательный, как мама, лучше всех на свете! Но он… погиб на войне. Вот, только карточка его осталась.

Она показала на портрет, перед которым в банке цвела китайская роза с махровыми пурпуровыми цветами.

– Это совсем не то, – тихо сказал Женя, опуская голову. – Ты можешь гордиться своим отцом и своей матерью, а я…

– Да нет, ты помолчи, я совсем не то хочу сказать! – торопилась Катя, все еще держа его руку в обеих своих руках. – Я вот что хочу сказать: ты к нам приходи. Хоть каждый день! Вместе будем уроки учить, правда, Татьяна Ивановна? И папу своего приводи. Раз вы оба любите цветы, а у вас их теперь пет, мы вам дадим черенков… вот этой розы, криптомерии, герани…

– И можем даже один кактус подарить, – живо сказал Алик и тут же вопросительно посмотрел на сестру. – Верно, Катя, хотя бы эхинопсис крючкоколючковый?

– Вы на него только полюбуйтесь! – презрительно фыркнула Катя. – Самое плохое выбрал, эх, ты! Нет, Женя, мы с мамой подарим тебе трехлетний лимон, у нас их целых четыре. И опять у вас будет много-много цветов! Придешь?

– Спасибо, – сказал Женя и крепко, по-взрослому, пожал Кате руку. – И, пожалуй, я, правда, папу приведу… Обязательно уговорю и приведу. Потому что ему сейчас все-таки круто приходится… А теперь мне надо идти.