Д о л г о в. Ну, а почмейстер неужели тоже не на высоте своего положения?

П о л и н а. Все хороши. И Иван Андреич целый день ерунду изобретает.

Д о л г о в. Как? Разве ерунда еще не изобретена?

П о л и н а. Из сардиночных коробок делает кинематограф. А Ворохлов жулик. Знаете, когда был Пушкинский юбилей, ему город поручил купить бюст Пушкина. А он и тут надул. Взял да и купил Ломоносова.

Д о л г о в. Ну и что же - сошло?

П о л и н а. Учитель какой-то скандал поднял. А Ворохлов еще обиделся. Я, говорит, в интересах города. На Пушкина нынче спрос большой, а Ломоносова я дешевле купил, а в лицо все равно никто не знает. Так и отпраздновали. Речь говорили, стихи читали. Ломоносову-то про Пушкина. Ворохлов жулик, совсем серый купец.

Д о л г о в. Бедная Полина. Как вам должно быть тяжело в такой неподходящей для вас среде?

П о л и н а. Ужасно. Я исстрадалась. Все сплетни, сплетни. Никто ни про кого хорошего слова не скажет.

Д о л г о в. Да, да, Полина. Вы одна счастливое исключение. Вы одна с такой необычайной нежностью говорите об них обо всех.

П о л и н а. Вы понимаете меня, Андрей Николаевич. Ах, только вы. (Помолчав, жеманно) Ну, а теперь я пойду, мне пора.

Д о л г о в. (Вяло) Ни за что не отпущу вас.

П о л и н а. Хи-хи-хи. А если я совсем останусь?

Д о л г о в. Вы шутите. Это жестоко. Вы действительно демоническая женщина.

П о л и н а. Знаете, Андрей Николаевич, уж если пошло на откровенность, вы ужасно робкий. Я вас считала Дон-Жуаном, а вы ужасно робкий. Вы наверное никогда не решились первый поцеловать женщину?