Раньше Пародонтов не вешал его из принципиальных соображений: мол, не внешность украшает мужчину, а деловая хватка, упорство в достижении цели и душевная мужественность, а не показная. Константин Бенедиктович задумался, говорил ли он вчера Аделаиде о выборах в совет местного управления? О том, что он фактически единственный достойный кандидат на столь ответственный пост. Если и говорил, то повторить не грех – ветреные женщины плохо усваивают ценную информацию с первого раза. Нагляднее, разумеется, было бы показать пригласительный билет на рождественский ужин в мэрию, но или его не прислали, проигнорировав такого кандидата (это козни противников!), или билет затерялся (какая жалость!). Но Константин Бенедиктович не позволил настроению испортиться: прикинул, чему был больше бы рад – если бы Аделаида в него влюбилась и захотела женить на себе или тому, чтобы нашелся этот чертов билет. Однако так и не смог выбрать.

– Константин, не спишь? – постучала сестра.

– Заходи.

– Сережа не разговаривает! – всплеснула руками Клементина и опять схватилась за замотанную полотенцем голову.

– Продолжает ваньку валять? – нахмурился Константин Бенедиктович. – Приведи его в кабинет через пятнадцать минут.

Пятнадцать минут потребовалось Пародонтову, чтобы помочь таблетке справиться с похмельем.

Комната, которую решительными шагами мерил Константин Бенедиктович, располагалась на первом этаже дачи и раньше служила летней кухней. Ее перестроили, присоединили к дому и приспособили под библиотеку, назвав кабинетом. В кабинете стояло большое кожаное кресло (на его краешке сидел внук Сергей Аполлинарьевич) и был стол, обтянутый зеленым сукном; всякий раз, когда Константин Бенедиктович останавливался возле внука, он барабанил по нему пальцами.

– Итак, молодой человек, вы продолжаете бастовать?! – рявкнул дед. – Третий день вы изволите не разговаривать с близкими людьми из-за ничтожного повода! Вам не разрешили днями просиживать у компьютера. Но это не я, а бабушка Клементина спрятала от тебя провода, повыдергивав их из системного блока.