– Зачем нам на него смотреть, – эхом повторил за ним Богурджи. – Мы видели твой халат, Бастурхан. Давай по последней пиале. Тебе на сегодня хватит.

– На нем заплат больше, чем звезд на небе, – упрямо продолжил Бастурхан. – Мне много лет, а я до сих пор не имею своих коней и поэтому вынужден пасти чужих. Я из рода кочевников, но не кочую, моя юрта стоит на месте недвижно вот уже сорок лет, с самого моего рождения. Мне стыдно перед моими предками. – Он повернул голову, нашел глазами юртмена, выкрикнул громко: – Человек, еще бутылку кумыса!

Толстый мужчина в богатом парчовом халате, сидящий за стойкой пивной юрты, потянулся к магнитоле ВЭФ, неспешно покрутил ручку настройки, поймал ритмичную песню на английском языке, прикрыл глаза, вслушиваясь.

– Человек, кумыса! – зло повторил Бастурхан, но юртмен только небрежно отмахнулся, не глядя, и сделал музыку громче.

Бастурхан поднялся, твердой походкой прошел по залу с пустующими столами, остановился перед юртовой стойкой. Терпеливо дождался, пока юртмен не соизволил, наконец, открыть глаза и повернуть к нему голову.

– Чего тебе?

– Я вот не устаю удивляться, Тулен-Джерби, – начал издалека Бастурхан. – Казалось бы, мы получили одинаковое воспитание. Ты наш ровесник, ходил в одну школу вместе со мной, Таджибеком, Богурджи...

– И что?

– А то. Слушаешь музыку наших врагов. Столов, вон, понаставил, хотя монголы должны сидеть на полу. Кумыса в долг не даешь. И лучше бы ты зарядил песню нашу, монгольскую, заунывную, которую исполняют самые прекрасные девушки на свете, щечки которых пылают подобно лучам предзакатного солнца, уста которых напоминают свежесть утреннего сада, который...

– Мне нравится Бритни Спирс, – прервал его нахмурившийся юртмен. – И с каких пор американцы стали нашими врагами? Они присылают нам гуманитарную помощь в красивых коробках – просроченные конфеты, которые от долгого лежания не только ничуть не испортились, но даже приобрели приятный дополнительный вкус, компьютеры, которые после несложной починки еще вполне сносно работают.