– Ты чего, Петровна, обалдела? – сдавленно, с возмущением вскрикнула та, коснувшись красивой на вид, но неприятной для рецепторов кожи – если ткнуться в нее носом – осклизлости. – Да пусти же, говорю!.. – Через секунду, перестав сопротивляться оказавшейся неожиданно сильной руке подруги, она уже жадно вбирала ноздрями оказавшийся весьма притягательным аромат настоянной веками затхлости. – А ведь и вправду, приятно...

– А ну-ка, дай теперь опять мне! – Спустя минуту голова обалдевшей Кузьминичны была отброшена все той же сильной, хотя и сухой, морщинистой рукой, и к плесени опять склонилась подруга.

Некоторое время они поочередно прислонялись носами к зеленовато-фиолетовым разводам, дожидаясь этого момента с нетерпением, и все втягивали, втягивали в себя незнакомый аромат.

– Сколько времени? – опомнившись первой, поинтересовалась Петровна. Она поежилась от неизвестно откуда появившейся прохлады.

– Ой! Половина десятого уже! Стемнело давно, – ахнула Петровна. – Мы уже третий час эту дрянь нюхаем. И не оторваться ж никак... – Она не утерпела, опять склонилась к притягательному вязанию.

– Воры, говоришь, в законе, – задумчиво пробормотала Кузьминична. Наскоро нюхнув вслед за Петровной, она внимательно посмотрела той в глаза. – А?

– Говорю, – подтвердила та.

– Правят, говоришь, бал...

– Говорю.

– Иосифа, говоришь, на них нет, который Виссарионович...

– Это уже ты говоришь, – на сей раз возразила Петровна.

– А мы на что? – не слушая ее, спросила Кузьминична. И сосредоточилась, обдумывая какую-то важную мысль.