В кухне царили запустение и разгром. Замок с холодильника был сорван, и в нем – в холодильнике – отчетливо прослеживались следы кипучей угиной жизнедеятельности, вполне сопоставимые с последствиями трехсотлетнего монголо-татарского ига на Руси.

- Да што ж я не сдохну-то. – запричитал Раульчег, безуспешно пытаясь отыскать в сложных посудных новоообразованиях хоть одну чистую чашку.

Когда он вернулся в гостиную, Угачавес как раз демонстрировал Фидельчегу порядок захода бомберов на цель. Штурвалом Уге служила ложечка для обуви, а рокот мотора с успехом имитировал телевизор, в котором кривлялись и дергались обнаженные мулатки.

Пол был усыпан обертками от шоколадных батончиков, которые Уга с Фидельчегом использовали в качестве горючего. Беззастенчиво чавкая и пачкая шоколадом бежевый ковер, Угачавес вдохновенно врал, что на обратном пути ему обязательно дадут порулить над Соединенными Штатами.

- Я тоже! – немедленно завопил Фидельчег. – Я тоже хочу порулить стратегическим бомбардировщиком! Хоть раз в жизни за сорок девять лет на этих галерах, да!

- Бол-та тебе на лопате. – тихо, но твердо отчеканил Раульчег. Из опасений за свое душевное здоровье он решил не уточнять, какой процент от общего количества батончиков утоптал конкретно Фидельчег. Вместо этого он ухватил Угу за локоть и выволок в коридор.

- Слушай, Уга, - сказал Раульчег предельно вежливо, - а тебе, часом, не ПОРА?

- Куда? – не понял Уга, добродушно тараща на Раульчега свои косые индейские глаза.

- Домой, говорю, тебе не пора? – зловеще уточнил Раульчег, привставая для солидности на цыпочки. – К осиротевшему народу Боливарианской, ёжкин кактус, Венесуэлы! – здесь он попытался пнуть Угу тапочком в голень, но только отбил пальцы о форменные ботинки, которые Уга не снимал даже в бане.