- Не надо! – пугался Никита Сергеевич. – Я тебе, Федор, как родному верю. А с бабы какой спрос?
В том, что ради Валентины Владимировны кубинское руководство готово на все, товарищ Хрущев имел несчастье убедиться на прошлой неделе, когда Фидельчег со словами «Книжку вот по ракетостроению у Королева намутил» вынул из-за голенища конструкторскую документацию проекта «Алмаз», густо усеянную лиловыми печатями ДСП. Председателю КГБ генерал-полковнику Семичастному стоило больших трудов убедить Фидельчега вернуть бумажки на место, а Никита Сергеевич в тот же день позвонил товарищу Терешковой на работу и долго воспитывал по партийной линии.
- Смотри мне, Валентина! – грозно сказал он напоследок. – Ты там это самое… того этого… одним словом, не того!
Но подлая Валентина, судя по текущей диспозиции, никаких оргвыводов для себя не сделала, о чем и подумал Никита Сергеевич, машинально опрокидывая внутрь запотевший стакан.
И тут его осенило...
- Это что за чудо в перьях? - удивилась Валентина Владимировна Терешкова, первая в мире женщина-космонавт, узрев на лавочке у своего подъезда смутно знакомое бородатое нечто в индейском боевом раскрасе.
Вокруг нечта толпились бабки и дети. Бабки охали и качали головами, а дети дергали нечто за перья, обзывали Гойко Митичем и упрашивали издать индейский клич.
- Это Орлиное перо, - не без гордости объяснило нечто, оказавшись никем иным как Фидельчегом в мокасинах и с томагавком. - Высший знак почета североамериканских индейцев, между прочим. - и посмотрело на товарища Терешкову очень выразительно. С чувством, надо сказать, посмотрело. Потому что из недавней беседы с Никитой Сергеевичем Хрущевым следовало, что путь к сердцу женщины-космонавта вовсе не обязательно лежит через центрифугу.
- Ты, Федор, эти карусели с парашютами брось! – разглагольствовал Никита Сергеевич. – Чего она на тех каруселях не видела? Бабу, друг мой ситный, её удивить надо! И особенно в нашем социалистическом государстве, где каждая кухарка может управлять межпланетным транспортным средством. – здесь он отвлекся на очередной стакан, а Фидельчег уронил ложку в борщ и помчался удивлять.