- Чо прям сразу нажрал. – оскорблялся Фидельчег. – У меня, чтоб ты знал, последние пять лет сплошные стрессы. Нервное истощение у меня.

- Оно ничего, - успокаивал Рамончег. - Было нервное – будет физическое. – и с этого момента для Фидельчега начинался настоящий кошмар.

От рассвета до заката он полол, колол, пахал и сеял, окучивал и снова полол, а брат Рамончег стоял у него над душой и тонко проезжался насчет механизации сельского хозяйства.

Механизация в колхозе кончилась прошлой осенью, когда Фидельчег, увлекшись позированием, утопил в крокодильем пруду единственный колхозный трактор. Ржавый остов его доныне торчал в буйных тропических зарослях, которые Фидельчег все обещал вырубить, чтоб проложить по болотам шестиполосную асфальтированную магистраль.

С тростниковых плантаций доносилась тягучая песнь мачетерос. Их тоже должны были механизировать, да все руки не доходили. Тем более что рубить тростник Фидельчегу не давали, опасаясь членовредительства. Вообще, единственным сельскохозяйственным орудием, которое ему доверяли с момента трагической гибели трактора, была штыковая лопата советского производства, ГОСТ 19596-63.

Сломать такую лопату практически невозможно. Сам Эрнесто Че Гевара, сломавший на Кубе все, что можно, позорно спасовал перед гением отечественного военпрома и признал, что тут ему не мединститут, тут головой думать надо.

Под вечер, когда все нормальные люди уходили в клуб на танцы, товарищ Рамон доставал из подвала бутыль мутной кактусовой косорыловки и учил Фидельчега жить.

- А живешь ты как собака Жучка, - рассуждал Рамончег, со вкусом занюхивая натурпродукт засаленным рукавом. – Ни кола, ни двора, гавкаешь себе, гавкаешь, а что гавкаешь да зачем – кто тебя разберет…

Смеркалось. Теплый ветер приносил с болота крупных москитов. В бархатном кубическом небе дрожали жемчужные звезды, и в каждой из них Фидельчегу чудилась Валентина Владимировна Терешкова, первая советская женщина-космонавт.