Понимаешь, старина, здесь дело идет о жизни и смерти, и я всецело на тебя полагаюсь. Не могу тебе сейчас объяснить, зачем мне нужно, чтобы ты поухаживал за этой старой вороной и доставил ей побольше развлечений. Мне это необходимо до зарезу. Итак, дружище, шляпу набекрень и — за дело! Подробности при личном свидании.

Твой навсегда С.-Ф. Акридж.

Р.S. Все твои расходы верну впоследствии».

Прочтя последнюю фразу, я меланхолически улыбнулся. Но само письмо не вызвало во мне никакого веселья. Я взглянул на часы и с ужасом увидел, что сейчас всего только половина третьего. Итак, эта приезжая дама оставлена мне на четыре с половиной часа. Я разразился проклятьями, вполне, конечно, бесполезными, ибо Акридж всегда строил свои ловушки таким образом, что избежать их было невозможно.

Я направился к себе в комнату. Насколько было бы мне легче, если бы я знал, кто такая эта Флосси. Акридж пишет о ней, как о старой знакомой, а я уверен, что никогда не слыхал этого имени. Никогда у меня еще не было романа ни с одной Флосси. Я тщательно перебирал в своей памяти имена всех женщин, с которыми меня сталкивал мой жизненный путь. Из мрачных глубин памяти я извлекал давно забытых Джен, Кэт, Маргарит и Елисавет, но, как я ни бился, я не мог припомнить ни одной Флосси. Я подозревал, что Акридж упомянул в своем письме о Флосси только для того, чтобы я нежнее отнесся к ее матери. Но он ошибся в расчетах.

Войдя к себе в комнату, я понял, что миссис Баулс отлично умеет подмечать в людях самые характерные черты. О Флоссиной маме можно было бы говорить очень много: что она жирна и весела и что талия у нее перетянута гораздо туже, чем это рекомендуется врачами. Но самой характерной ее приметой была розовая шляпа. Никогда я еще не видел таких колоссальных, таких разухабисто-ярких, таких пышно украшенных шляп. При мысли о том, что мне придется лицезреть эту шляпу в течение долгих четырех часов, я почувствовал невольную тошноту. Впрочем, у меня было одно утешение: если я поведу эту особу в кино, ей там придется снять свою шляпу.