Дело было так.
На остановке «Нарымская» — это как раз перед базаром — вошла в трамвай многочисленная компания: двое мужчин, две молодые женщины и одна бабушка.
Мужчины, наверное, были родные братья. Возможно, даже близнецы. Такие белобрысые оба, носатенькие, похожие немножко на киноартиста Крамарова. А женщины, видать, их супруги. Одна довольно крупная блондинка, а вторая — дробная, чернявенькая, в заячьей шапочке и с золотым зубом. А бабушка, получалось, — чья-то мамаша. Или близнецов, или которой-нибудь из жен.
Но дело не в этих подробностях.
Дело в том, что они, видать, возвращались из компании и все были хорошо подгулявшими. Включая бабушку.
Но не слишком. Не до такой безобразной степени, когда мужчины уже не выговорят ни тятя, ни мама и голова у них вертикально не стоит, а женщины глаза со стыда отворачивают от пассажиров.
Нет, эти просто веселые были. И немножко шумные. Им очень хотелось песни петь.
И они вскоре запели.
Подбила всех чернявенькая. Она их сначала тормошила: «Ну, давайте споем! Давайте, а!» — а потом затянула:
А братья «Крамаровы», мотнув носами, подхватили:
Пассажиры сначала отнеслись к этому по-доброму: улыбались сдержанно, не открывая ртов, — дескать, пусть подурачатся люди. Тем более, что каждый по опыту знает: в подобных случаях так уж сразу обрубать человека нет нужды. Он маленько повыступает, а потом или заснет, или собьется с текста и замолчит.
У нас уже ехал один такой гражданин от самого вокзала. Остановки объявлял. Продышал себе дырочку в окне и смотрел, не отрываясь, наружу. Перед остановкой откачнется от окна, крикнет на весь вагон: «Бурррыынска!» — и сам от собственного крика упадет со скамейки. Маленько полежит, очухается и снова займет наблюдательный пункт.