Мне июнь не забыть никогда...

Михаил Венедиктович похлопал глазами и закатил их. Галстук жал, пот стекал.

- Эта Татьяна, - продолжала Заинька, и румянец выступил на нежных щечках, - она очень светлый человек... Она будет поэтом - она уже написала много стихов и послала их в областную молодежную газету!

- Да! - сказал Михаил Венедиктович и, сняв пиджак, накинул его на Заинькины плечики.

- Мне жарко! - испуганно сказала Заинька.

- Ты вся дрожишь! - опалил ее ухо вздохнувший свободно Михаил Венедиктович. - Ну почему ты вся дрожишь? - бормотал Дерибасов, шаря под пиджаком.

Пульсировавший участок мозга перестал пульсировать, и порыв снова расправил свои широкие плечи.

Михаил Венедиктович схватил Заиньку в охапку и начал целовать пухленькие ее губки, курносенький носик, выпуклый лобик хронической хорошистки. Пиджак упал в траву, и Дерибасов вдруг остро пожалел новый пиджак, кажется, познакомившийся с коровьей визиткой.

Заинька бестолково вертела головкой, уклоняясь от претензий Михаила Венедиктовича, но вот глазки ее закатились, горлышко дернулось, издав невнятный стон, а на тоненькой светлой шейке забилась жилка.

- Ми... ми... хаил Be... Be... - прошептала Заинька, - я никогда... я ничего... я вас люблю!.. Как Татьяна! - голос ее звенел. - Это я стихи писала! Сама! - кричала она с восторгом признания.

- Тихо! - оборвал Дерибасов и стал быстро шептать Заиньке что-то очень ласковое, долгое и общепринятое, отчего та сникла и перестала возражать старшим.

Где-то страдала гармонь. Вместе с ней маялся хрипловатый баритон:

...На рассвете вышла на берег крутой

посмотреть на полыхающий рассвет.

Тут Назаров сзади - парень молодой,

раскрасавец, двадцати неполных лет.

Мочи нет, мол, дожидаться до венца,

Степанида, дорогая, не гони,

ты не бойся ни мамани, ни отца,