— А коменданткой в гетто была Мэри Кристмес.
— Кристмес? — уточнил Гундырев. — Американка, что ли?
— Вроде того. Феминистка.
— Ну, это одно и то же, — понимающе кивнул Василий.
— За каждое слово на русском языке она отрубала палец. Вот!
Он показал изуродованные руки. Пять с половиной пальцев отсутствовали.
— Это — за русизм, — пояснил номер, указывая на половинку пальца, — Я сказал «прыйматы участь» вместо «браты участь».
Москвичи поморщились при звуках «мовы».
— А что делали, когда не хватало пальцев? Что рубили тогда?
Номер тяжело вздохнул. Москвичи поняли: о некоторых вещах лучше не спрашивать.
— Я ещё хорошо отделался, — пояснил 337…
Часть девятая. Подвиг.
Они крались по сумрачным улицам. Солнце садилось. В предзакатных лучах зловеще блистали жёлто–синие знамёна УПА–УНСО, развешенные украинствующими «нэзалэжниками».
— Осторожно! — шепнул Семёнов. Друзья спрятались за поруганный бюст Тютчева. Вовремя. По улице проехала девушка на «ровере» (малороссийской разновидности велосипеда, используемой для мучений русскоязычного населения). К заднему колесу было привязано тело профессора Деникина. Историк был ещё жив.
— Зумка! — шёпотом пояснил номер 337. — Это не худшее её зверство.
— Куда уж хуже! — нахмурились москвичи.
— Бывает! Поймала она русских военно–морских офицеров и пытает: что, мол, такое «Дэнь Злукы». А кто не знал — заперла в русскоязычном ночном клубе и подожгла.
— А что за «Злукы» такой? — удивился Гундырев.
— Дык когда петлюровцы с бандеровцами объединились, чтоб наступить на права России.
— А может и правильно… — задумчиво произнёс Семёнов.
Все посмотрели на него.
— Плох тот офицер, что не знает повадки врага в лицо. Таким в НАШЕЙ армии не место.