Она уже пожалела, что не заказала маленький джаз, но уже было поздно об этом думать.

Теперь Изабеллу волновало одно. Не успела перекрасить волосы в ярко-каштановый цвет, как давно задумано, и сменить прическу. Правда, она была в бордово-красных брюках-клеш, каких в городе совсем немного, но беда в том, что она боялась сделать лишнее движение, чтобы нитки не разлезлись и она не осталась, в чем мать родила…

Брюки ее еще не были готовы, и модистка предупреждала, что она при малейшем движении сможет остаться голой.

Погруженная в свои неспокойные, даже тревожные мысли, Изабелла услышала вдруг шум на лестнице и спохватилась: кажется, гости приехали!

Она сразу узнала кашель благоверного и напряглась вся, как струна контрабаса.

Кивнув в сторону бригады, давно стоявшей на пороге кухни в тревоге, как бы угощение не остыло, все мигом заняли свои места, выстроились, как в почетном карауле.

Казалось, больше всех в гостях был заинтересован жареный поросенок. Он напряженно уставился на дверь и, если б мог улыбаться, улыбнулся бы навстречу гостям.

Все немножко растерялись, за исключением рыжего аккордеониста. Он стоял с независимым видом, только поудобнее взял в свои руки громоздкий инструмент.

Услышав шаги за дверью, он кивнул коллеге со скрипкой, топнул энергично ногой и тут же грянул «туш».

Скрипнула дверь, и в проеме показался старик профессор. Посмотрев на стол, на супругу в бордовых штанах и со взъерошенными волосами, он застыл на месте как истукан и весь дрожал от гнева.

Если б не стояли за ним гости – два старых человека, седовласых, сгорбленных, тщедушных, в очках с толстыми стеклами, профессор, несмотря на свой мягкий характер, показал бы Изабелле!

Он с трудом сдержался. Нельзя давать волю чувствам. Что о нем подумают? Молча подошел к вешалке, снял плащ и так же безмолвно стал помогать гостям раздеться.

Оркестр продолжал греметь, а гости, глядя на то, что творится на столе и на длинного официанта-кельнера, который стоял, чуть пригнувшись, с белой салфеткой на руке, ужаснулись, подумали, что здесь, должно быть, какое-то многолюдное торжество и они весьма некстати явились.