Наверное, по правилам этикета мне полагалось произнести ответное слово, но я сумел издать лишь тихое унылое блеяние. Мне всегда было как-то неуютно встречаться с этим типом лицом к лицу – даже при более традиционных обстоятельствах и с чистой совестью; теперь же я всерьез опасался, что он пронзит меня своими бровями.

– Прошу! – сказал он, вбросив меня в комнату. – Мы ведь не хотим поднять на ноги весь дом, верно? Итак, – он определил меня на ковер и закрыл дверь, как-то неприятно пошевеливая при этом бровями, – расскажите-ка мне об этом очередном приступе умопомешательства.

Веселый беззаботный смех, подумал я, наверняка поможет разрядить обстановку.

– Говорите членораздельно, – пресек мои старания доброжелательный хозяин. Должен признать, что и сам представлял себе веселье и беззаботность как-то по-другому.

Героическим усилием воли я овладел собой.

– Безумно жаль, что все так получилось, – участливо произнес я. – Дело в том, что я принял вас за Таппи.

– Сделайте милость, избавьте меня от своего идиотского сленга! Что вы имели в виду под этим невнятным «таппи»?

– Это, знаете ли, не то чтобы «невнятное». Скорей уж, «невзрачное», если присмотреться повнимательней… Короче говоря, я думал, что вы – это он.

– Вы думали, что я – мой племянник? Как я могу быть своим племянником?

– Да нет, я вот что хочу сказать: я думал, что это его комната.

– Нет. Мы обменялись комнатами. Терпеть не могу спальни на верхнем этаже. Все время думаю о пожаре.

Тут, впервые с начала собеседования, я ощутил прилив душевных сил и перестал чувствовать себя лягушкой, попавшей под плуг – что, должен заметить, печально сказывалось на моей манере общения. Чудовищная несправедливость случившегося так взволновала меня, что я воспрянул духом и уставился на этого труса в розовой пижаме с отвращением и некоторым презрением. Этот пожарофоб, видите ли, эгоистично обрекает Таппи на участь цыпленка табака – и плакали мои всесторонне продуманные планы! По-моему, я даже слегка фыркнул.