Тут меня тряхнуло чем-то вроде вольтовой дуги – и окружающий мир вывернулся наизнанку. Я понял, как несправедлив был к этому честному малому. Я думал, что он навлекает на меня неприятности – а он-то меня из них извлекал! Прямо как в детских книжках, когда путник с собакой идет темной ночью по бездорожью, и вдруг пес хватает его за штанину, а хозяин ему говорит: «В чем дело, Пират? Прочь, сэр!», – но псина вцепилась намертво, и он уже выходит из себя и сыплет проклятиями, – и тут из облаков выходит луна, и бедняга видит, что стоит на самом краю пропасти – еще шаг, и… ну ладно, вы уже все поняли. Одним словом, мне грозило нечто очень похожее.

Не понимаю, как можно настолько потерять бдительность, чтобы самому беспечно сунуть голову в разверстую пропасть?! Могу поклясться чем угодно – мне и в голову не приходило, что тетушка Агата замышляет обелить меня в глазах сэра Родерика, дабы вернуть заблудшую овцу в стадо (вы понимаете, о чем я говорю) и заключить в объятия Гонории.

– Боже мой, Дживс! – пробормотал я, побледнев как полотно.

– Именно так, сэр.

– Ты думаешь, мне угрожала опасность?

– Да, сэр. Более чем серьезная.

Тут меня посетила жуткая мысль.

– Послушай, Дживс! А вдруг сэр Родерик придет в себя и сообразит, что я метил в Таппи? Когда повсюду витает и реет дух Рождества, случаются штучки похлеще проколотой грелки – и на это принято смотреть со снисходительной улыбкой, отечески качая головой. Бурлит младая кровь, и всякое такое? Вдруг он поймет, что я вовсе не в него целил – и все наши труды пошли прахом!

– Нет, сэр. Я склонен думать, что нет. Эта психологическая реакция сэра Родерика была бы вполне возможна, не случись второго инцидента.

– Какого еще второго?..

– Прошлой ночью, когда сэр Родерик спал в вашей комнате, туда проник неизвестный, неким острым орудием проколол грелку и скрылся во тьме.