Трудно было опредѣлить, откуда раздается этотъ храпъ. Никто, въ этомъ тускло-освѣщенномъ, дурно-пахнувшемъ мѣстѣ, не могъ бы сказать съ увѣренностью, изъ какой койки онъ исходитъ. Иногда онъ раздавался  —  жалкій и всхлипывающій  —  съ бакборта, а въ слѣдующую минуту бодро гремѣлъ на штирбортѣ. Поэтому, каждый, кому попадался подъ руку сапогъ, швырялъ наудачу, внутренно умоляя Провидѣніе направить его куда слѣдуетъ и благополучно провести въ желанную пристань.

Я полюбовался на эту сцену, и вылѣзъ обратно на палубу, гдѣ усѣлся и заснулъ на свернутой въ кольцо веревкѣ; и проснулся, когда какому-то матросу понадобилось вытащить изъ-подъ меня веревку, чтобы бросить ее въ голову человѣку, который стоялъ, никого не трогая, на набережной въ Остенде.

Суббота 24

Прибытіе въ Остенде. —  Кофе и булки. —  Какъ трудно объясняться съ французскими гарсонами на нѣмецкомъ языкѣ. —  Какъ выгодно имѣть совѣсть, которая не пробуждается рано утромъ. —  Торжество порока. —  Возстановленіе добродѣтели на платформѣ. —  Англійская перебранка.

Говоря, «проснулся», я нѣсколько уклоняюсь отъ истины.

Я не совсѣмъ проснулся. Я только полупроснулся. Я не просыпался до самаго вечера. Всю дорогу отъ Остенде до Кельна я на три четверти спалъ и только на одну четверть бодрствовалъ.

Во всякомъ случаѣ я проснулся въ Остенде настолько, чтобы сообразить, что мы куда-то пріѣхали, что мнѣ нужно розыскать мой багажъ и Б., и дѣлать какія-то дѣла; кромѣ того, странный смутный, —  но никогда не обманывавшій меня инстинктъ, —  нашептывалъ мнѣ, что здѣсь по сосѣдству есть нѣчто съѣстное и питейное, и тѣмъ самымъ побуждалъ меня къ жизни и дѣятельности.