Въ Остенде я усѣлся лицомъ въ паровозу. Я люблю такъ ѣздить. Проснувшись, немного погодя, я убѣдился, что ѣду задомъ. Натурально я возмутился.

 —  Кто переложилъ меня на другую скамейку? —  воскликнулъ я. —  Вѣдь вы знаете, что я сидѣлъ на той. Вы не имѣли никакого права такъ поступать со мной!

Мнѣ отвѣчали, что никто меня не перекладывалъ, а просто поѣздъ пошелъ обратно въ Гентъ.

Это меня очень обидѣло. Мнѣ казалось, что поѣздъ просто дурачитъ пассажировъ, заставляя ихъ садиться на свои мѣста (или на чужія, какъ это иногда бываетъ) въ увѣренности, что придется ѣхать по одной дорогѣ, и затѣмъ перемѣняя направленіе. Я сомнѣвался, знаетъ ли самъ поѣздъ, к уда ѣдетъ.

Въ Брюсселѣ мы опять пили кофе съ булками. Не помню, на какомъ языкѣ я говорилъ въ Брюсселѣ; только никто меня не понималъ. Проснувшись за Брюсселемъ, я убѣдился, что снова ѣду лицомъ впередъ. Очевидно локомотивъ еще разъ перемѣнилъ направленіе и потащилъ вагоны по другой дорогѣ. Я начиналъ серьезно безпокоиться. Очевидно, этотъ поѣздъ поступаетъ, какъ ему заблагоразсудится. Ему нельзя довѣрять. Онъ вздумаетъ пожалуй пойти въ бокъ. Мнѣ казалось, что я долженъ вмѣшаться въ это дѣло; но обдумывая его, я снова заснулъ.

Я спалъ и въ Гербесталѣ, гдѣ въ намъ явились таможенные для осмотра, при переѣздѣ въ Германію. У меня мелькнула смутная идея, что мы путешествуемъ въ Турціи и что насъ остановили разбойники. На требованіе открыть чемоданъ я отвѣчалъ: —  Никогда!.. —  прибавивъ, что я англичанинъ и совѣтую имъ остерегаться. Я сказалъ также, что они должны оставить всякую мысль о выкупѣ, потому что въ нашей семьѣ не принято платить за другихъ  —  тѣмъ паче за родственниковъ.

Они не обратили вниманія на мои слова и осмотрѣли мой чемоданъ. Я слабо сопротивлялся, но не могъ одолѣть ихъ, и заснулъ.

Проснувшись, я убѣдился, что нахожусь въ буфетѣ. Рѣшительно не помню, какъ я туда попалъ. Должно быть инстинктъ провелъ меня во снѣ.