Я начиналъ приходить въ отчаяніе. Я трясъ его за руку.

 —  Мой другъ  —  толстый, большой, высокій, широкій  —  есть онъ гдѣ? Видѣть его здѣсь? Гдѣ?

(Я говорилъ такимъ слогомъ, потому что мои свѣдѣнія въ скандинавской грамматикѣ крайне скудны, при томъ же мнѣ право было не до красотъ слога).

Вокругъ насъ собралась толпа, привлеченная выраженіемъ ужаса на лицѣ лакея. Я обратился къ нимъ:

 —  Мой другъ Б. голова, рыжій… сапоги, желтый, коричневый… пальто, маленькія клѣтки… носъ, очень, огромный! Есть онъ гдѣ? —  Его видѣть… кто нибудь… гдѣ?

Ни единая душа не протянула мнѣ руку помощи. Они глазѣли на меня и только!

Я повторялъ свои вопросы все громче и громче, и съ разными интонаціями, стараясь сдѣлать ихъ понятнѣе. Я просто изъ кожи лѣзъ.

Они съ недоумѣніемъ перешептывались, какъ вдругъ одному изъ нихъ, казавшемуся посмышленнѣе другихъ, пришла въ голову какая-то повидимому блестящая идея. Онъ выбѣжалъ на платформу и что-то закричалъ во всю глотку, причемъ я разобралъ слово «норвежецъ».

Минуту спустя онъ вернулся, очевидно какъ нельзя болѣе довольный собой, въ сопровожденіи какого-то очень любезнаго съ вида старичка въ бѣлой шляпѣ.

Толпа разступилась, старичокъ подошелъ ко мнѣ, улыбнулся, началъ длинную рѣчь на скандинавскомъ языкѣ.

Разумѣется я ничего не понялъ, и это безъ сомнѣнія отразилось на моемъ лицѣ. Я знаю по скандинавски два-три слова, и пойму, если ихъ будутъ произносить медленно и внятно,  —  но вотъ и все.

Старичекъ посмотрѣлъ на меня съ изумленіемъ и сказалъ (по скандинавски разумѣется):

 —  Вы говорите по норвежски?

 —  Немножко, очень плохо… очень.

Мнѣ показалось, что онъ не только удивился, но и обидѣлся. Онъ обратился къ толпѣ и объяснилъ ей въ чемъ дѣло. Повидимому они тоже вознегодовали.

Я не могъ понять, почему они негодуютъ. Мало ли людей, незнакомыхъ съ норвежскимъ языкомъ! Почему же я долженъ знать его. Я знаю нѣсколько словъ; иные и того не знаютъ.