Я спросилъ старичка насчетъ Б. Онъ понялъ мой вопросъ. Спасибо за это. Но хоть и понялъ, а помочь мнѣ не могъ, также какъ и остальные, и я рѣшительно не понимаю, зачѣмъ они его притащили.

Не знаю, чѣмъ бы все это кончилось (я совсѣмъ одурѣлъ отъ волненія). Къ счастью въ эту минуту я увидѣлъ самого Б., который входилъ въ комнату.

Если бы я хотѣлъ занять у него денегъ, то не могъ бы встрѣтить его сердечнѣе.

 —  Какъ я радъ васъ видѣть! —  закричалъ я. —  Я думалъ, что потерялъ васъ.

 —  Какъ, вы англичанинъ! —  воскликнулъ старичокъ въ бѣлой шляпѣ чистѣйшимъ англійскимъ языкомъ.

 —  Да, и горжусь этимъ, —  отвѣчалъ я. —  Развѣ вы имѣете что нибудь противъ этого?

 —  Ни мало, —  отвѣчалъ онъ, —  если только вы будете говорить по англійски, а не по норвежски. Я самъ англичанинъ, —  и съ этими словами онъ ушелъ, видимо раздосадованный.

Когда мы усѣлись, Б. сказалъ мнѣ:

 —  Вотъ что я вамъ скажу, Д. —  вы знаете слишкомъ много языковъ для этого континента. Ваши лингвистическія способности могутъ просто погубить насъ, если вы не обуздаете ихъ. Вы не говорите по санскритски или по халдейски?

 —  Нѣтъ, —  отвѣчалъ я.

 —  А по еврейски или по китайски?

 —  Ни словечка.

 —  Навѣрно?

 —  Говорю же вамъ, —  ни словечка!

 —  Слава Богу, —  сказалъ Б. съ видимымъ облегченіемъ. —  А то вы навѣрно обратились бы въ какому нибудь простодушному нѣмцу на одномъ изъ этихъ языковъ.

Какъ утомительно путешествовать въ Кёльнъ въ жаркое лѣтнее утро. Воздухъ въ вагонѣ удушливый. Я всегда замѣчалъ, что пассажиры на желѣзныхъ дорогахъ считаютъ чистый воздухъ ядомъ. Запираютъ всѣ окна и вентиляторъ; никто не хочетъ, чтобъ другому дышалось свободно. Солнце печетъ сквозь стекла. Наши головы и члены тяжелѣютъ.