Онъ злится, и говоритъ, что можетъ показать мнѣ фигуры и цифры въ путеводителѣ.

 —  Въ путеводителѣ!  —  возражаю я съ сердцемъ. —  Вы скоро начнете вѣрить газетамъ!

Б. съ негодованіемъ спрашиваетъ, какую же высоту я дамъ этимъ башнямъ. Я окидываю ихъ критическимъ взоромъ и объявляю, что по моему мнѣнію онѣ не выше 510 футовъ. Б. повидимому окончательно разобидѣлся, и мы входимъ въ соборъ молча.

Не буду распространяться о соборѣ. Они различаются только въ глазахъ профессіональныхъ зѣвакъ, а въ сущности всѣ одинаковы. На мой взглядъ ихъ красота  —  не въ картинахъ и статуяхъ, не въ мощахъ и саркофагахъ, —  а въ пустынномъ величіи, въ глубокомъ безмолвіи.

Они возвышаются надъ нашими домиками, надъ шумными многолюдными улицами, какъ чистыя, мелодичныя ноты надъ музыкальной какофоніей. Здѣсь, куда не достигаетъ городской шумъ, гдѣ затихаютъ шумные мірскіе голоса, —  пріятно отдохнуть и задуматься (если только надоѣдливые гиды оставятъ васъ въ покоѣ).

Безмолвіе отрадно. Оно вдыхаетъ въ насъ новую жизнь. Безмолвіе для нашей души тоже что Мать-Земля для Бріарея. Оно исцѣляетъ наши раны и даетъ намъ новыя силы для борьбы.

Сектантская болтовня сбиваетъ насъ съ толку. Въ безмолвіи мы находимъ успокоеніе и надежду. Оно ничего не проповѣдуетъ, никого не стращаетъ  —  оно только говоритъ намъ, что рука Провидѣнія бодрствуетъ надъ міромъ.

Какими ничтожными кажутся наши страстишки, наши честолюбьицы, когда нагруженные ими, мы станемъ предъ лицомъ Безмолвія! Мы сами смѣемся надъ ними, мы пристыжены.

Безмолвіе показываетъ намъ, какъ мы ничтожны, —  какъ мы велики. На базарѣ житейской суеты мы лудильщики, портные, аптекаря, воры  —  респектабальные или нѣтъ, какъ случится  —  ничтожные атомы громадной машины, мелкія насѣкомыя огромнаго роя.

Только въ Безмолвіи мы начинаемъ понимать, что мы нѣчто большее, что мы люди, —  передъ которыми лежитъ безпредѣльность и вѣчность.