Предположив, что старый школьный друг не одобрит того, что сделал Билл Окшот, лорд Икенхем проявил знание человеческой натуры. Губернатор, привыкший к беспрекословному подчинению, не может перенести провала. Он пыхтит, он сжимает кулаки, он кусает губы; тем более если он и в спокойном состоянии напоминает нравом американского медведя, угодившего в капкан. Трудясь над планкой, сэр Эйлмер был мрачен, усы его гневно трепетали, иногда он злобно фыркал.

Он ждал жену, чтобы доверить ее покорному слуху все горести, и, завершив свой труд, дождался. К парадному входу подъехала машина, из нее вышла леди Босток, дама лет сорока с небольшим, похожая на лошадь.

— А, вот ты где, дорогой! — приветливо сказала она, ибо, беседуя с мужем, запасалась приветливостью на обоих. — Какой странный запах…

Сэр Эйлмер нахмурился, он не любил критики.

— Клей, — лаконично ответил он. — Я чинил жалюзи.

— Как хорошо! — восхитилась леди Босток. — Спасибо тебе, дорогой. Слава богу, я опять дома. В Лондоне страшная духота. Гермиона прекрасно выглядит. Шлет приветы тебе и Реджинальду. Он здесь?

Собираясь осведомиться о том, кто такой Реджинальд, сэр Эйлмер вспомнил, что дочь его недавно обручилась с мерзавцем, носящим это имя, и ответил, что тот еще не приехал.

— Она говорит, — сообщила жена, — что он приедет сегодня.

— А его нет.

— Может быть, забыл?

— Молодой кретин, — подытожил беседу сэр Эйлмер.

Леди Босток тревожно глядела на него. Она знала, что, если муж кого невзлюбит, он за две секунды превратит его в жирное пятно; знала — и боялась. На вокзале Ватерлоо дочь недвусмысленно распорядилась, чтобы жениха холили и лелеяли. Прекрасная Гермиона привыкла, что желания ее исполняются, и те, кто хорошо ее знал, не портили себе жизнь.

Припомнив робких адъютантов, корежившихся, как горящая бумага, под взглядом сэра Эйлмера, жена умоляюще посмотрела на него: