— РЕДЖИНАЛЬД!

Когда эхо затихло, сэру Эйлмеру показалось, что в музее кто-то ходит. И он пошел туда.

Действительно, там стояло что-то вроде Реджинальда. Представители двух поколений взглянули друг на друга, мало того — они друг друга рассмотрели и друг другу не понравились. Мартышка думал о том, что будущий тесть — не столько герой Диккенса, сколько самый неприятный из старых хрычей, которых он видел немало; тогда как сэр Эйлмер, окинув взглядом все, от лимонных волос до носков со стрелками, убедился в том, что будущий зять — именно хлыщ и кретин.

Однако он решил ворковать и ворковать стал.

— А, вот и вы! Реджинальд Твистлтон, если не ошибаюсь?

— Точно. Твистлтон. Реджинальд.

— Как поживаете? — взвыл сэр Эйлмер, словно лев, получивший в зад немного дроби, когда он пьет из озерца. — Рад видеть. Жена сейчас придет. Что вы тут делаете?

— Смотрю на эти… штуки.

— Коллекция. Цены ей нет.

— Правда? Нет цены?

— Она уникальна. Собирал десять лет. Вы интересуетесь Африкой?

— Да, да! Ужасно.

Усы зашевелились. Видимо, сэр Эйлмер улыбнулся. Зарождалась одна из прекрасных дружб — но тут хозяин музея увидел глиняные черепки, и улыбка сменилась исключительно жуткой гримасой, а Мартышка ощутил, что из него выскабливают внутренности совком или даже лопатой.

— А, х-р-р! — вскричал баронет, возможно, взывая к африканскому богу. — Как?.. Что?.. Это вы?

— Я-а-а, — проблеял Мартышка, стоя на одной ноге. — Простите, пожалуйста.

Сэр Эйлмер — не без оснований — указал на то, что надо было думать раньше, и Мартышка с ним согласился, после чего нервно хихикнул.

Нервное хихиканье раздражает многих, в том числе сэра Эйлмера. В былое время он нередко напоминал об этом адъютантам. Даже мысль о Гермионе не помешала ему издать рык, по сравнению с которым все прежние и впрямь казались воркованьем. Опустившись на четвереньки, он стоял над осколками, словно Марий на развалинах Карфагена, бормоча что-то в усы о кретинах и хлыщах. Мартышка понял не все, но вполне достаточно.