— Ну что ж, пора заняться чем-нибудь приятным и полезным.

— Каким? — проблеял Мартышка, бледнея под загаром.

— Приятным и полезным, — со вкусом повторил дядя. — Положись на меня, не подведу Денежные дела не позволяют Мартышке применить особую твердость, но тут и он ответил решительно:

— Только не на собачьи бега!

— Ну, что ты!

— Надеюсь, ты не забыл, что там случилось?

— Как это забудешь! Хотя судья поумнее ограничился бы внушением.

— Я ни за что на свете…

— Конечно, конечно. Мы поедем в родовое гнездо.

— Разве оно не в Икенхеме?

— Их много. Предки жили и поближе, в Митчинг-хилле.

— Под Лондоном?

— Теперь там пригород. Луга, где я играл ребенком, проданы и застроены. Но прежде то была деревня твоего двоюродного деда. Он носил бакенбарды, а душа у него была такая, что ты со своей чистотой просто бы не поверил. Мне давно хочется посмотреть, что там творится. Наверное, черт знает что. Значит, едем.

Мартышка повеселел — в конце концов, даже такой дядя не очень опасен в пригороде. Масштаб не тот.

— С удовольствием, — сказал он.

— Тогда бери шляпу, подгузник — и в путь, — сказал граф. — Наверное, туда ходит автобус.

Мартышка не ждал особых красот от Митчинг-хилла, не ждал — и не дождался. Когда выйдешь из автобуса, рассказывал он, видишь ровные ряды обшарпанных и одинаковых домиков. Однако он не роптал. Стояла ранняя весна, которая так часто обращается в позднюю зиму. а он не взял ни пальто, ни зонтика, но все равно испытывал тихую, трезвую радость. Время шло, дядя еще ничего не выкинул. Тогда, на собачьих бегах, он уложился в десять минут.

Мартышке казалось, что удастся обойтись без эксцессов до вечера, а там

— поужинать и уснуть. Лорд Икенхем подчеркнул, что жена его, а для Мартышки