— тетя, освежует их тупым ножом, если они не вернутся к часу, так что все могло пройти без особых потрясений. Примечательно, что, думая об этом, Мартышка улыбался, — больше ему улыбаться не пришлось.

Надо заметить, что пятый граф поминутно притормаживал, словно собака на охоте, и говорил, что именно здесь он пустил стрелу сапожнику в зад, а тут его тошнило после первой сигары. Наконец, он остановился перед коттеджем, который по каким-то причинам назывался «Кедры».

— На этом самом месте, — умиленно вздохнул он, — пятьдесят лет назад, тридцать первого июля… А, черт!

Последние слова были вызваны тем, что наконец хлынул дождь, густой, как душ. Дядя и племянник прыгнули на крыльцо и встали под навес, откуда и переглядывались с серым попугаем.

Висел попугай в клетке, она стояла на окне, но важно не это; важно то, что дождь ухитрялся брызгать сбоку. Когда Мартышка поднял воротник и вжался в дверь, она отворилась. Поскольку на пороге стояла служанка, он вывел, что дядя нажал на звонок. Заметим, что она была в макинтоше. Лорд Икенхем смущенно улыбнулся.

— Добрый день, — сказал он. Она с этим согласилась.

— Это «Кедры», если не ошибаюсь? Она согласилась и с этим.

— Хозяева дома?

Тут она сказала: «Нет».

— А? Ничего, ничего, — утешил ее лорд Икенхем. — Я пришел, чтобы подстричь коготки попугаю. Мой ассистент, мистер Уолкиншоу. Дает наркоз, — и он указал для ясности на Мартышку.

— Из ветеринарной лечебницы?

— Вы угадали.

— А мне никто не сказал.

— Скрывают? — посочувствовал граф. — Нехорошо, нехорошо.

С этими словами он направился в гостиную. Мартышка шел за ним, служанка

— за Мартышкой.

— Что ж, — сказала она, — я пойду. У меня выходной.

— Идите, идите, — сердечно откликнулся граф, — мы все приберем.

Когда она удалилась, он зажег газовый камин и пододвинул к нему кресло.

— Ну вот, мой друг, — сказал он, — немного такта, немного выдумки — и мы в тепле и холе. Со мной не пропадешь.