Но потом Фаня недели две не высовывал голову из ракушки…

А весной Леха влюбился. Да так, что не балуй. Зашел в магазин за пивом, а там Катя за прилавком. И… «попалась, птичка, стой, не уйдешь из сети». Леха и не рвался на выход.

— Ну, ексель-моксель, женщина! — делился с Фаней переполнявшим сердце чувством. — Класс! Бывают же такие!

Попугай телячьих восторгов не разделял.

— Хренотень! — говорил он.

— Сам ты воробей общипанный! — обижался Леха.

Если он начинал ворковать с Катей по телефону, Фаня или в ракушку голову засовывал жаловаться на жизнь, или того хуже — с возмущением летел обои драть под потолком. Будто всю жизнь не с воробьями, а с дятлами имел дело. Как начнет клювом долбать — летят во все стороны клочки недавно наклеенных обоев.

— Перестань, паразит! — крикнет Леха. — Прибью!

Попугай — ноль реакции. Как об стенку горохом угроза смерти. Все края обоев обмахрил.

Чем дальше в лес заходил роман хозяина с Катей, тем отвязаннее становился Фаня.

— Падла! — кричал Лехе. — Пошел в пим!

— Фильтруй базар! — шутливо успокаивал друга Леха и задабривал, подсыпая в кормушку корм. — Ешь свою хренотень!

Фаня отказывался. Изредка поклюет самую малость…

Даже на сигареты не реагировал и на пиво не падал коршуном с небес.

Лехе, что там говорить, некогда было вокруг Фани скакать-угождать, Катю обхаживал все свободное время. А когда, без ума счастливый, на руках внес ее в фате в свое жилище, Фаня сказал: «Ёксель», — и упал замертво на пол.

Вот такая была, ексель-моксель, любовь-сирень.

ЕЩЁ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ

Федор Матвеевич Пивкин — стародавний поклонник разливного пива. Его танком не свернуть с платформы: пиво — напиток вольнолюбивый. Не зря в тесноте организма долго не задерживается. И тару ему подавай просторную: бочки, бидоны… А в бутылке, тем паче консервной банке — душа вянет. Не развернуться там, резвяся и играя. Это как степного скакуна загнать в сарайку. Еще не мерин, а огня под копытами как ни бывало.