Затем (ты загибаешь пальцы, Лёха?) мы сделаем так, чтобы Петрушкин с отобранной кандидатурой встретился. Случайно, заметь, встретился. Это должна быть искра, это должна быть молния, эта встреча должна поразить Петрушкина до глубины совести, это должно быть озарение, как выборы президента — бац, и все. И выбрал. И чтобы навсегда, как в Белоруссии. Петрушкин не должен уйти с этой встречи с пустотой в сердце. Там должна навсегда поселиться любовь.

— К кандидатуре, — уточняю я.

— Разумеется, — кивает Серега. — Любви к самому себе придется потесниться в сердце Петрушкина. Ну и наконец что?

— Что?

— Свадьба.

— Свадьба, да. Точно.

— Но тут мы ничего планировать не будем.

— Согласен. Даже Петрушкин способен спланировать собственную свадьбу.

— Вряд ли, — мотает головой Серега. — Но вот в способностях кандидатуры я не сомневаюсь. Надо только свести их вместе, и свадьба неизбежна.

В это время появляется облегчившийся Петрушкин.

— Чего вы тут трындите?

— Обсуждаем внешнюю политику республики Бангладеш, Петрушкин.

— А! Так вы тоже ею недовольны? — восклицает Петрушкин. — Вот уж не думал, что вы интересуетесь такими вещами. Как считаете…

— Отстань, Петрушкин, — морщится Серега. — Не о том думаешь. Тебе надо думать о женщинах, а ты тратишь свою бесценную молодость на всякую чепуху.

Он наливает Петрушкину пива в стакан, и Петрушкин покорно пьет и делает вид, что думает о женщинах.

Когда мы уходим от Петрушкина, Серега кладет мне руку на плечо.

— Друг мой!

Серега всегда берет высокопарный и выспренний тон, когда он сильно пьян. Один из его пра-пра-дедушек был английским лордом, и когда Серега напивается, то в нем просыпается голос крови, и тогда вся шелуха воспитания с него осыпается напрочь, и Серега становится вылитый лорд.