Это произошло на Оксфорд-стрит, в час, когда женщины лондонских предместий приезжают в город за покупками. Юкридж стоял посреди собак и посыльных возле магазина Сельфриджа. Он был нагружен свертками и пакетами, вид у него был изнуренный, а одет он был так красиво, что я не сразу его узнал. Все, что полагается носить Элегантному Мужчине, было на него надето: от шелковой шляпы до лакированных ботинок, и причиняло адские муки — как он сам признался с первых же слов. Ботинки жали, шляпа натирала лоб, а воротничок был хуже шляпы и ботинок вместе взятых.

— Она меня заставила это носить. — уныло сказал он, показав головой в сторону магазина, и тут же застонал: воротничок врезался ему в шею.

Я попытался обратить его внимание к более радостным вещам. — Тебе сейчас, должно быть, неплохо живется. Джордж Таппер говорил, твоя тетка богата. Ты, верно, как сыр в масле катаешься.

— Да, кормят неплохо. — признал Юкридж. — Но жизнь у меня утомительная, старина.

— Почему ты ко мне не заходишь?

— Меня не выпускают по вечерам.

— Ну, тогда я к тебе зайду.

Юкридж бросил на меня из-под шляпы испуганный взгляд.

— И не думай, дитя мое! — серьёзно сказал он. — Даже не мечтай. Ты — мой лучший друг, и все такое, но мое положение в этом доме и без тебя не слишком прочное. Стоит им тебя увидеть — и от моего престижа пшик останется. Тётя Юлия скажет, что ты прожигатель жизни.

— Я не прожигатель.

— Ну, ты похож на прожигателя. У тебя фетровая шляпа и мягкий воротничок. Если ты не против, на твоем месте я бы сейчас уматывал, пока тетя Юлия не вышла из магазина. Прощай, дитя мое.

— Увы! — грустно бормотал я про себя, когда шел по Оксфорд-стрит. — Увы, преселися слава от Исраиля.

Я был маловером. Мне бы следовало лучше знать Юкриджа. Я должен был понять, что лондонский пригород не больше способен удержать этого великого человека, чем остров Эльба — Наполеона.