– Лингстрем ранен?!

– Всего лишь маленькая зарубка на память… Ничего страшного, ухо пришьют на место, вот и все.

– Ранен в ухо?

– Да. И в голову.

– И в голову?

Горчев смущенно кивнул.

– Небольшой порез, так, сантиметров двенадцать, ну, чуть глубокий… Я не виноват, честное слово. Когда я рассек ему лицо и грудь, врач рекомендовал прекратить поединок. Но этот Лингстрем чертовски старательный малый и настоял продолжать, хотя его вдоль и поперек заклеили пластырем и выглядел он как разъяренный рекламный столб.

– Вы, наверное, сбежали из сумасшедшего дома. И вам не стыдно? Князья так себя ведут?

– Кто вам сказал, что я князь?

– Вы сами.

– Я? Меня зовут Иван Горчев, и княжеской крови во мне ни капли.

– Тогда зачем лгать? Вы всегда лжете?

– Очень редко, в жизненно необходимых случаях.

– Почему вы все-таки представились князем?

– А как же иначе! Русский эмигрант и не князь? Хоть на глаза людям не показывайся!

– Не говорите глупостей.

– Вам не понять ужасной трагедии. Горчев, русский и на тебе – ни князь, ни гвардейский офицер, – вздохнул дуэлянт. – В Европе каждый русский подозрителен, если он не князь. Мои родители удрали в Париж еще перед четырнадцатым годом, и я там родился. Мой непрактичный отец никогда не искал союза с гвардией. Попросту обнищал да уехал. – Он состроил столь убитую физиономию, что Аннет рассмеялась.

– Вы напрасно смеетесь. Это горький жребий – не быть князем и не иметь ничего общего с гвардией. – Казалось, Горчев вот-вот разрыдается. – Русский домовладелец без титула и ранга – это хуже парижской рыбной торговки… им, по крайней мере, сам граф Назостин играет на балалайке.