— Вы меня извините… Не хотел… Не знал…

Старик Ольшанский посмотрел на Лизу, на Яшины костыли, на громадные Вилькины глаза и спросил:

— Куда ехать будем, дочка?

— Не знаю… Может, попробовать на Демиевку?.. Там когда-то жила моя мама… Может, кто-то в живых остался… Может, кто и вспомнит… Мне бы только на первое время… Потом я в Чернигов поеду. Мы там до войны жили, муж у меня там работал…

— Так я тоже демиевский. Всю жизнь там. На Демиевке все знают Ольшанского… Ну, пошел, коняга!

Киев смотрел на них разбитым Крещатиком, искалеченной Большой Васильковской, горами битого кирпича, мертвыми каркасами домов, беспорядочным сплетением металлических балок и бесконечными очередями у продуктовых магазинов.

«Бом-бо-у-бе-жи-ще… Ос-то-рож-но, ми-ны!» — читал по складам Вилька надписи на домах, мимо которых они проезжали.

— Боже, Боже… Ужас какой!.. Что же они наделали, эти сволочи, — буквально причитала Лиза, — сколько же десятилетий, сколько сил, сколько рук понадобится, чтобы восстановить все это…

— Столько камней Гитлеру и его банде в печенки и в почки, сколько мы с моим конягой уже вывезли с Крещатика! И вот что я тебе скажу, дочка, я уже старый человек и не знаю, сколько мне суждено еще прожить на белом свете, но я надеюсь увидеть новый Крещатик.

Смеркалось… Вечером, когда уставшего с дороги Вильку укладывали спать, стекла в окнах вдруг зазвенели и осветились яркими вспышками. Вилька вскочил с дивана и бросился к окну. Наливайковская улица была полна людей. Они обнимались, целовались, плакали и смеялись, кричали «Ура!»… Там, за окном, гремел салют Победы.

***

Мороз, ветер… Огромный двор завален снегом.

Вилька пытается открыть дверь. Она чуть-чуть поддалась, и он пролазит в узенькую щель. Бежит, проваливаясь по пояс в снег, несется в конец двора, где спряталась в сугробах уборная.