С тех пор он принципиально меня не замечает. Вообще. Я могу дефилировать у него перед самым носом, размахивая пачкой десяток — а он даже не пошевелится, чтобы у меня их попросить, даже если дело происходит ранним утром, даже если Витенька будет стоять на своем посту у пивного ларька.

Он помнит, что я потребую с него уплаты долга, и ненавидит меня той же трепетной и презрительной ненавистью, какой молодой повеса-гусар ненавидит старуху-процентщицу. Каждый раз, как я вижу его на улице, ноздри его приплюснутого носа начинают шумно дышать, а глаза превращаются в щелочки, и он отворачивается и делает вид, что меня вообще не существует.

Я рассказал об этом случае Сереге и Серега сказал, что непременно пойдет, найдет Витеньку и займет… нет, не просто займет, а торжественно займет ему целых пятьдесят рублей.

— Мне никакой суммы не жалко, — прочувствованно сказал Серега. — За Витькину дружбу я не пожалею и полтинника. Да, возможно, дружба его и не стоит этой суммы. Но для уверенности я отдал бы и сотню — лишь бы быть уверенным, что он и меня вычеркнет из списка своих друзей.

Вы поймите, мы с Серегой вообще-то люди не жадные. Я вовсе не сожалею о десятке. На самом деле, это было одно из самых выгодных моих финансовых вложений.

Мы с Серегой просто хозяйственные.

Вот если бы Витенька попросил бы у нас Палестину — тогда дело другое. Забирай, Витенька, хоть всю, евреев высели — и забирай.

Но вот так за здорово живешь разбазаривать нажитое непосильным трудом…