Я сдержанно поприветствовал его, радуясь, что обе мои руки заняты и мне не придется прикасаться к Витеньке. Впрочем, его это не расстроило.

— Лёха, как жизнь, как дела, слушай, такое дело, не хватает буквально десьрублей…

— Витенька! — обрадовался я. — Да ведь ты мне как раз десять рублей и должен!

На лице Витеньки возникло замешательство, глаза забегали в поисках решения, и через секунду оно было найдено.

— А я тебе отдавал! Лёха, ты что, как можно, я отдавал!

— Когда?

Беготня глазами. Поиск решения.

— Летом! Лёх, ты что, не помнишь, что ли?

Я сообщил Витеньке, что нет, я не помню. Более того, сообщил я Витеньке, я непременно запомнил бы нашу с ним встречу.

Витенькин мозг, с трудом удерживающий в себе чертову уйму букв русского алфавита, умел найти в случае форс-мажора оптимальное решение за доли секунды.

— А я твоей жене отдавал! — сказал он и отвел глаза, делая вид, что сморкается в сугроб.

Я ласково улыбнулся Витеньке.

— Витя, — сказал я ему. — Витя, неужели ты думаешь, что моя нежная, ранимая жена смогла бы позабыть вашу встречу? И разве я такой плохой муж, что не заметил бы, если б моя жена начала заикаться, а по ночам ее мучали ночные кошмары?.. Поверь мне, Витенька, я бы знал, если бы ты приходил.

Витенька поник. Витенька расстроился. Мой ответ глубоко ранил его в самое сердце. Витенька втянул носом сопли и сказал:

— Ну, Лёш, ты чо такой-то?

Из вежливости я поинтересовался у него, какой я.

Витенька засопел и гордо задрал вонючую шапку вместе с головой.

— Ты мне не друг больше. Понял? Не друг! — сказал он, прищурившись.

И развернувшись удалился, надменный, как граф Монте-Кристо, которому кто-то плюнул на сапог и который теперь затаил где-то у себя в душе и уезжает лет на десять в далекие страны, чтобы однажды вернуться и жестоко отомстить.