Один иностранный издатель доказывал мне, что Бабелю шили статью за «распространение порнографии» исключительно по поводу публикации в «Летописи» двух рассказов. Только вот незадача, на обороте обложки «Летописи» стоит оттиск, сделанный типографским способом «Дозволено цензурой». После того, как цензура позволила публикацию этих рассказов, было бы просто смешно предъявлять претензии к их автору. Когда в дополнение к рассказанному, я дал тому издателю прослушать запись речей одного некогда литературного мальчика, выполнявшего поручения Бабеля, у иноземца уши в трубочки свернулись, а глаза выскочили на затылок.

Впрочем, читал я и запись самого Паустовского. Сделанную на книге «Время больших ожиданий», которую автор подарил журналисту газеты «Моряк» А. Аренбергу, упомянутому в книге. Дескать, друг мой, прошу помнить, что это не документальная повесть, а «свободное повествование».

Вот Паустовский и повествует. О выдающемся чуть ли не с пеленок писателе Бабеле, о биндюжнике Хаиме Вольфе Серебряном, который на самом деле был таким же биндюжником, как я балериной. О том, что в 1921 году в одесских газетах появилось объявление о смерти никому неизвестного Арона Гольдштейна, и никто бы не обратил внимания на сие печальное сообщение, но в скобках рядом с фамилией усопшего было написано «Сашка-музыкант». Далее Паустовский в качестве очевидца самым подробнейшим образом описывает, как вся Одесса хоронила в одном лице Арона Гольдштейна и сочиненного Куприным Сашку-музыканта. На самом же деле того Арона Гольдштейна звали Александром Певзнером, и скончался он чуть ли не за год до описанных Паустовским событий.

Но вот что интересно: в своей повести Паустовский запросто использует некоторые распространенные в ту пору одесские слова, которые вы отчего-то не найдете на страницах «…нашего великого земляка, тонкого знатока одесского языка Исаака Бабеля», как написало недавно одно заокеанское издание.