И не нырнул бы, кабы не подтолкнули…

В доларечные времена дома завел порядок: в пятницу, хоть булыжники с неба падай, вечером моем пол и стираемся. Любил в субботу проснуться без этих заморочек в распорядке дня.

Полощу я простыни, и вдруг жена говорит:

— А не хватит ли тебе по шарашкам мотаться?

Расплевавшись с НИИ, пошел я по рукам производственных кооперативов. Не зря говорят, трудно первый раз уволиться, а потом запросто… Вошел во вкус, чуть что не по нраву: заявление на стол и будьте здоровы, живите богато, но без меня. Поискал инженерного счастья на стороне. Да все как-то мимо. Мимо кассы и мимо души. Не прижились производственные начинания на развесистых ветвях новых экономических реформ. По газетам вроде как нужны, а на деле не то что палки ставят, колеса отвинчивают.

C простыней в руках подумал: супруга ненаглядная пожалела меня, дескать, намытарился, два года не в своей тарелке, возвращайся в НИИ, не майся дурью. В НИИ меня усиленно приглашали.

Жена сказала:

— Давай киоск купим?

У меня простыня из рук выпала.

— Это что, спекулировать? — застыл я полоротым.

— Нет! Зарабатывать на жизнь! — отрезала. — Разуй глаза! — ткнула пальцем в окно. — Посмотри!

По ее словам, все вокруг, не теряя драгоценного времени, что-то покупали, продавали, в умных руках крутилось шмутье, питье, лекарство, обрастая хорошим наваром для проворных рук, и только мы бесцельно коптили оставшиеся до кладбищенского бугорка годы.

И это говорила моя жена, которая всю жизнь отчитывала маму-тещу за ее неистребимое стремление лишний огурец или другую огородину снести на базар. «Не позорь меня! — взывала к совести, — я учитель, а ты на базар с котомками!»

— Мы уже отдали дань обществу, давай поработаем на себя! — агитировала супруга, пока я бултыхал в воде простыни. — И вообще, не нравится киоск, бегай и дальше по шарашкам, а я начну мотаться за вещами в Москву. Ты этого хочешь?