Исключением являлся директор макаронной фабрики Семен Абрамович Штерн, жена которого додумалась попросить художника нарисовать ее обнаженной, на что бесхитростный художник естественно согласился. Он любил рисовать с натуры.

Семен Абрамович, увидев картину, закатил скандал жене и обозвал Бронштейна "еврейской мордой", что того весьма удивило, так как он был, увы, русским. С тех пор они враждовали, как бандит Билл Штофф и шериф Джон Кегли из романа Дамкина и Стрекозова.

– Ну, и молодежь пошла! - услышал художник Бронштейн и, очнувшись от своих дум, вернулся из светлого облака своих творческих планов на землю.

Бронштейн и не заметил, как автобус заполнился народом, и даже место рядом с ним занял отвратительный мужик с корявым пропитым лицом и мутными, сонными глазами.

Возмущалась крашенная под блондинку старушка с двумя авоськами в руках и огромной бородавкой на носу.

– Сидит себе и в ус не дует! - бабка ткнула в Бронштейна пальцем. - А пенсионеры с сумками должны стоять!

– Послушайте, - рассудительно произнес Бронштейн, у которого тоже были две тяжелые сумки. - Я занял самое неудобное место в автобусе - над колесом. Вы здесь все равно не поместитесь. Чего же вы возмущаетесь?

– Вот! - радостно закричала старушка. - Он еще и хамит! Никакого уважения к старшим!

– Да, да! - поддакивали сидящие вокруг Бронштейна старухи, которым именно в часы пик надо было ехать по своим неотложным пенсионным делам. Хамье вырастили!

– Бабушки, - сказал Бронштейн. - Меня вырастили не вы. Чего вам надо-то? Вы ведь уже давно на пенсии, хотите сидеть - сидите дома! На фиг в переполненные автобусы лезть?

– Безобразие! - родил вдруг сидящий рядом с художником алкоголик. Такой молодой, а уже сидит!

– Вы тоже не стоите, - заметил Бронштейн.

Новый взрыв негодования был ему ответом. Бронштейну припомнили все: то, что за него воевали, что для него построили развитой социализм, что автобусы ходят, а нехороший человек Бронштейн не уступает место.