Иван отвернулся, махнув рукой, и снова погрузился в свои мысли. Да, жизнь у Бронштейна была на редкость тяжелая.

С работой художнику не везло. То есть вдохновение ни на минуту не оставляло художника, но его картины нигде не принимали. В тех организациях, где сидели ярые антисемиты, ему отказывали сразу же, как только слышали его еврейскую фамилию. А в организациях, где всем заведовали евреи, его сначала встречали ласково, но узнав, что он русский, мрачнели и тоже говорили, что ничего не могут для него сделать. Бедный Иван Бронштейн находился между двух огней и потому рисовал, а потом дарил картины друзьям или иногда продавал гостям с юга. Бронштейн мог нарисовать что угодно и как угодно. У Дамкина и Стрекозова долго висела в комнате картина с прекрасной обнаженной девушкой на фоне красивого озера и плавающих лебедей, но однажды, когда у литераторов не было денег, ее пришлось продать, о чем Дамкин потом очень жалел.

Официально художник Бронштейн работал сторожем на Введенском кладбище. Не потому, что ему очень уж нравилась эта работа, просто прописку в Москве кому попало и за просто так не давали, а за эту работу художнику через семь лет обещали выделить отдельную однокомнатную квартиру. Бронштейн был прописан в коммуналке, где кроме него обитали еще восемь человек, обладавших характером скверным и склочным. Впрочем, со всеми из них добрый художник уживался, но с тех пор, как он повздорил с директором макаронной фабрики Штерном, он полностью переехал в свою сторожку.

– На кладбище спокойнее, - пояснял он друзьям. - Мертвые, они того, смирные. Не орут, не ругаются. Не мешают работать.

Ну, насчет "спокойнее" Бронштейн, конечно, погорячился. В его маленькую мастерскую постоянно приходили многочисленные приятели художника с многочисленными бутылками портвейна. Сам художник Бронштейн спиртного не пил совсем, но друзей принимал с радостью и смотрел на их веселье добрыми, приветливыми глазами.