Потомъ чела своего великодушные люди питали зеленую листву драгоцѣннаго растенія, слезами очей своихъ увлажняли вокругъ него почву, кровью сердца своего поливали его корешки.

Шли годы и вѣка; деревцо росло и цвѣло и понемногу превратилось въ большое дерево, все выше и выше поднимавшее свою вершину, все шире и шире раскидывавшее свои сучья и вѣтви. И съ каждымъ годомъ оно давало новые отростки и всѣ больше и больше развертывалось на немъ подъ ласковымъсолнца свѣжихъ листочковъ, цвѣточковъ и сладкихъ плодовъ.

За столѣтіями шли тысячелѣтія, и взлѣянное съ такимъ трудомъ дерево разрослось, въ цѣлый лѣсъ. Но всѣ деревья этого лѣса — лишь отростки того дерева, которое было посажено въ день рожденія человѣчества. Всѣ ихъ стволы вышли изъ нѣдръ того стараго коряваго протоствола, который былъ мягкимъ, нѣжнымъ зеленымъ росточкомъ въ тѣ дни, когда сѣдовласое время было еще свѣтлокудрымъ дитятей, а питающіе ихъ соки добываются корнями, обвивающимися вокругъ костей умершихъ.

Да, человѣческая мысль такъ же мало можетъ произвести самобытнаго, какъ извѣстной породы дерево — дать новый, несвойственный ему плодъ.

Ахъ, если бы наши критики усвоили, наконецъ, эту простую истину, перестали бы требовать невозможнаго и негодовать, видя, что это невозможное не выполняется!

Когда выходить въ свѣтъ новая книга, первоклассные критики развертываютъ ея страницы съ надеждою на чудо, уравновѣшиваемое, однако, сознаніемъ, что никакихъ чудесъ не бываетъ и быть не можетъ. По мѣрѣ того, какъ такой критикъ пробѣгаетъ страницу за страницей, брови его все сильнѣе и сильнѣе морщатся отъ негодованія, по губамъ змѣится усмѣшка того глубокаго презрѣнія, которое онъ питаетъ ко всѣмъ еще не умершимъ писателямъ.