– Так, – только и мог сказать потрясенный командир полка и после тяжкого раздумья, произнес: – Значит, все – парикмахеры? Все хотят брить командира? А кто будет Родину защищать? Га? Кто будет кровь проливать за родное социалистическое отечество? Кто, мать вашу… Пушкин?

Евреи, неровно вытянувшиеся в новую шеренгу, пристыженно молчали. Во-первых, потому, что они, иностранцы, совершенно не знали имени классика русской литературы Александра Сергеевича Пушкина, а во-вторых, из-за того, что они, к великому неудовольствию подполковника Штанько, все поголовно оказались людьми одной профессии.

– Не нужен мне личный парикмахер. Обойдусь, – обиженно, словно ему плюнули в душу, сказал командир полка. – А этот табор – в минометную роту! Всех подряд! Пускай плиту в два пуда на горбу потаскают!

Он со скрипом повернулся на снегу, и опечаленный взор его упал на часового, застывшего в карауле. То был рядовой Моня Цацкес. Его длинный нос покраснел на морозе и делал солдата еще более похожим на заморскую птицу. Недобрые огоньки зажглись в очах командира.

– Скажи мне, боец, – спросил он тихим вкрадчивым голосом и скосил глаза на свою свиту, как бы готовя ей сюрприз. – Кем ты был на гражданке? До войны?

– Парикмахером, – со струей пара выдохнул Моня Цацкес.

Свита замерла. Старшина Качура напрягся до скрипа в ремнях портупеи. Подполковник Штанько грозно шагнул к часовому, хлопнул его рукой в овчинной рукавице по плечу и заржал как конь. Рассыпалась в смехе свита. Оттаяли, съехали к ушам каменные скулы старшины Качуры.

– Как звать? – подобрев, спросил Штанько.

– Цацкес.

– Что за цацки-шмацки? Я фамилию спрашиваю!

– Цацкес, – повторил, округлив глаза, Моня.

– Ну, после всего, что было, я ничему не удивляюсь, – сказал подполковник. – Значит, ты тоже парикмахер, Шмацкес?

– Так точно, товарищ подполковник!

– Хороший парикмахер?

– Лучших нет.

Запас русских слов у рядового Цацкеса был ограничен, и большую часть их он позаимствовал из лексикона старшины Качуры. Поэтому в подробности не вдавался, отвечал коротко и ясно.