— Какого черта она не умеет прятать концы в воду, раз уж пошла по этому пути?! — кричал он, бегая по тесно заставленной комнате и ежеминутно натыкаясь на загромождавшие ее предметы. — Ведь этак она может остаться на мели, да и нас подведет.

— Дело не в Эдит, а в ее негодном муже, — возражала миссис Эппингтон. — Я уверена, что он хочет избавиться от нее под благовидным предлогом и нарочно навязывает ей в компаньоны Сеннета. Я вот пойду да и поговорю с ним…

— И глупо сделаешь, — обрывал ее муж, — если ты права, то своим вмешательством только ускоришь развязку, а если неправа, то откроешь Блэку глаза на дело, которого ему лучше не знать. Предоставь все это мне. Я уж сумею влезть ему в самую душу так, что он и не заметит этого, и разнюхаю все, что нам нужно. Тебе стоит поговорить разве только с Эдит, а самого Реджинальда не трогай.

Когда мать спросила дочь, верно ли, что говорят о ней и о Сеннете злые языки, дочь не стала отнекиваться и прямо созналась, что продолжает любить того, кого любила еще до брака. Мать пришла в ужас и, всплеснув руками, вскричала:

— Эдит, да неужели у тебя даже нет чувства стыда?

— Был у меня, мама, стыд, да пропал с тех пор, как я нахожусь в этом доме, — ответила дочь, показывая рукою вокруг себя. (Разговор происходил в доме Блэка.) — Знаете ли вы, чем явился для меня этот дом с его раззолоченными зеркалами, мягкими коврами и красивой мебелью? Тюрьмою, мама, в которую я попала без всякой вины. И можно ли теперь осуждать меня за то, что я воспользовалась возможностью подсластить себе это незаслуженное заключение?

Мать с жалкою, виноватою миной поднялась с места, словно хотела подойти к дочери и обнять ее; но, видя, что та смотрит на нее довольно неприветливо, с глубоким вздохом снова села и через силу прошептала как бы про себя: