— А мы все думали, так будет лучше.

— Ну разумеется! — с горечью подхватила дочь. — Что бы дурное ни сделали люди, все должно, по их мнению, вести к «лучшему». Я сама думала, что будет «лучше»; оно, наверно, так бы и было, если бы не необходимость продолжать жить… Но оставим это, мама. Я знаю все, что вы можете мне сказать на это, и вперед со всем соглашаюсь. Поэтому не трудитесь зря тратить слова.

Наступило тяжелое молчание, нарушаемое только шумным дыханием взволнованной матери да тиканьем дрезденских фарфоровых часов, словно говоривших своим монотонным голосом: «Не забывайте о Времени. Я всегда при вас и постоянно имею возможность разрушать ваши планы и замыслы и изменять ваши чувства. Ведь вы — только игрушки моей прихоти».

— Что же ты думаешь дальше делать? — спросила, наконец, миссис Эппингтон.

— Разумеется, прогнать Гарри, навеки распростившись с ним, полюбить законного супруга и зажить жизнью мертвой куклы, — ответила дочь. — Ведь вы этого ждете от меня? — насмешливо прибавила она.

Мать с испугом взглянула на нее и не узнала своей дочери. В сидевшей перед ней молодой женщине с искаженным злобою лицом не было, казалось, ничего общего с той прелестной молодой девушкой, которая еще так недавно была единственным украшением, единственным светлым лучом в убогом родительском жилище. Раньше лицо Эдит было чистым, открытым, дышавшим добротою и благородством ангела; теперь же оно напоминало собою маску злой фурии. И как мы иногда в темную ночь видим в мимолетном блеске молнии всю окрестность, так один этот взгляд миссис Эппингтон на дочь озарил перед нею все, что до сих пор было для нее темно в жизни дочери. Ей вдруг представилось, что стены раздвинулись, убранная с кричащей рыночной роскошью гостиная исчезла и на ее месте возникла низенькая, убого обставленная, полутемная мансарда, где она, миссис Эппингтон, со своим любимым светловолосым и темноглазым ребенком, маленькою Эдит, играет в «сказки».