Потому что это более эротично и не так обременительно для будущего. И творить то, что потом и не вспомнить, что развеется, как брызги от проехавшей мимо поливалки. Мне нравится шить платья за один вечер для того, чтобы надеть их один раз. Мне нравится рисовать картинки на обоях и на салфетках в кафе, потому что они не претендуют на нишу в национальной культуре, а порадуют максимум официанта, убирающего объедки со стола. И еще мне нравится коллекционировать улыбки, потому что это эфемерная субстанция. И?валять дурака поздним вечером на улице, когда мы идем с ребенком из кино. Потому что это такой нечеткий отпечаток, что есть надежда – он вылиняет в памяти. И этому не придется придавать большого значения.

Странно, но при виде копошащихся в эротическом пароксизме на простыне экрана голышей, я вдруг вспомнила учительницу первую мою. Она умела надувать лицо до натужного багрянца буквально в доли секунды. И?умудрялась выдавливать из этого лица страшные трубные звуки. «Прекратите паясничать!» – кричала она. Потому что она хотела, чтобы мы сразу и навсегда научились все делать посерьезке. Она, в отличие от меня, не закрывала от нас правды будущей жизни.

Я ее страшно боялась, а потом меня посадили вообще на последнюю парту. Где я пряталась за могучей спиной Винниченко, который так боялся учительницу первую свою, что один раз обосрался. Учительница сочла это возмутительным демаршем.

Что поделаешь, шоу должно продолжаться. Даже если оно стоит репутации.

Моя дочь поинтересовалась, не устали ли у меня руки. И можно, она посмотрит хотя бы титры. Титры были тоже, кстати сказать, на фоне по-рубенсовски брутального фарша из каких-то голышей.

– Щас мы расскажем вам фильм, – вот что сказала я, вернувшись к моей замотанной кузине и ее бомонду.

– Мама говорит, что это был фильм про кровь, песок, говно и сахар, – добавила дочь.

Гости сказали, чтобы мы все-таки имели совесть и понимали суть момента.