Шофер привычно закатывал глаза.

– Конец перекура, – объявил Гиви Сандалия.

Он снял прищепку и аккуратно отодрал от губ таксиста обойму полускуренных сигарет.

– Кацо, – сказал Гиви, – ты мне как брат. Скажи, где живет старуха?

– Тебе молодых не хватает? – спросил таксист.

– Кацо, – мирно сказал Гиви, – не серди меня. Мне нужна старуха, которая у вас заправляет.

– У нас на заправке мужики, – поклялся обкурившийся таксист.

– Зря я с тобой поехал, – сказал Гиви Сандалия.

– Зря, – согласился таксист.

– Хорошо, – вздохнул Гиви, доставая сигареты и прищепку. – Перекур.

Стояло жаркое обеденное время.

Привязанные к дубу таксисты, нервно сглатывая, глядели, как, помахивая шампуром, расхаживает по поляне маленький Вахтанг.

Вахтанг запил кусок шашлыка красным вином и продолжал:

– Друзья! Если вам мало полкуска в день, скажите мне, зачем же ссориться? Если вам мало куска – тоже скажите мне. Я не дам вам куска, но вы скажите, как люди. Вот, например, ты хочешь шашлык, – обратился Вахтанг к одному из привязанных, кряжистому сивоусому таксисту. – Неужели я тебе не дам?

Вопрос повис в воздухе.

Вахтанг доел с шампура последний кусок и продолжал:

– Конечно, не дам. Но ты меня попроси, как человек, а не посылай дурака с железякой, чтобы он портил товар. – Вахтанг помрачнел. – И передайте старухе: Вахтанг не любит глупых шуток! Правильно, Давид? – обратился он к торговцу сливами.

– Я ее маму буду иметь, – ответил Давид.

– Ты меня понял? – спросил Вахтанг.

– Нет, – честно ответил сивоусый таксист.

– Алло! – кричал директор таксопарка. – Петр Лексеич! У тебя ребята с заказов все в парк вернулись? И у меня нет! Как сквозь землю провалились! А в милиции говорят: не волнуйтесь. Слышь, Лексеич? Но почему-то с акцентом говорят. И все время передают привет какой-то старухе. Ты чего-нибудь понимаешь, Лексеич?

День клонился к закату. Привязанные к дереву таксисты, глядя на Вахтанга ненавидящими глазами, пели по-грузински «Сулико». Маленький неутомимый Вахтанг дирижировал шампуром и требовал многоголосия. Из-за кустов, где сидел Гиви, поднимались к небу жертвенные струи сигаретного дыма.