– Сталина на них нет, – сказала старуха.

– При нем порядок был, – согласился О’Богги и, подумав, добавил: – А сейчас жить негде.

– Как это? – не поняла старушка.

– Выгнали из дому, – прислушиваясь к вою сирен, сказал Джон и безошибочно добавил: – Демократы! Продают родину…

И вытер сухие глаза уголком носового платка.

Старуха молчала.

Лифт остановился. Снаружи выли милицейские сирены.

– Хоть бы комнатку какую, – сказал О’Богги в бабкину спину: выходить из дома ему было уже нельзя.

– Комнатка денег стоит, – с неожиданной сухостью парировала старуха.

– Конечно, конечно, – обрадовался О’Богги, с неветеранской скоростью придержав дверь лифта ногой.

– Пятьсот, – сказала старуха.

– Триста, – для порядка ответил О’Богги, которому печатали рубли на специальной фабрике Гознака под Вашингтоном.

Утром следующего дня Гиви Сандалия внимательно изучал номер такси, стоящего у табачного ларька.

– Это чья машина? – крикнул он наконец.

– Моя, – отозвался от ларька шофер.

– Едем? – весело спросил Гиви, показывая сторублевку.

– Момент, – улыбнулся шофер и крикнул в ларек: – «Ява» есть?

– У меня есть «Ява», – сказал Гиви.

– Покурим? – весело спросил шофер.

– Обязательно, – пообещал Гиви.

В живописном подмосковном пейзаже, у излучины реки, стояло такси. Неподалеку, привязанный к дереву, сидел шофер. Нос его был схвачен бельевой прищепкой, а изо рта торчал десяток сигарет. Рядом, скрестив ноги по-турецки, сидел Гиви Сандалия. Когда шофер, пытаясь сделать вдох, делал затяжку, Гиви снимал прищепку, и из шоферского носа валили клубы дыма.

Неподалеку стояло еще несколько пустых такси – их шоферы, привязанные к толстому дубу на опушке, ошалело смотрели на группу кавказцев, жаривших на поляне шашлык.

– Как дела, Гиви? – спросил, поворачивая шашлык, торговец персиками.

– У нас перекур, – ответил Гиви и защепил нос шофера.