— Забавно говоришь! — еще не пришедший в себя от вчерашнего, да и от позавчерашнего, царь дернул шута за полу. — Сеня, чего он говорит-то?

Шут замолчал. Потом завозился и, снова захрапев, начал выбираться из-под стола.

— Живей, живей! — понукал его туфлей государь. — Чаю, дело хитрое, без мнения дурацкого не обойтись!

Взяв челобитную, шут уставился на нее и долго стоял недвижим, прежде чем сонные вежды его разлиплись.

— По форме докладай, — зевнул царь, отпуская знаком боярина. Повинуясь неопределенному знаку, боярин вышел через окно.

— Докладаю, — сказал шут и стоя захрапел. Царь проворно соскочил с лавки, подбежал к шуту, вставил ему между пальцев бумажку, поджег, отбежал и со скучающим видом выглянул в окно, где выпавший боярин собирался с силами и определял направление дальнейшего следования.

— Как есть бумага обыкновенная челобитная о печати о сургучовой о шнурке гербовая!!! — заорал шут, вытягиваясь по стойке "смирно". — Ни хрена письменов на ей, стерве, нет, не надушена ничем, гадюка, мать ее гроби в суседку нараскоряку!!

Он стряхнул горящую бумажку на пол и продолжал уже спокойнее:

— При разворачивании дает хруст, линии сгиба прямые, поверх бумаги углем нанесен чертеж, из коего явствуют две такие круглые и одна длинная змейкой, соединенные вместе...

— Довольно, — сказал царь. Европейские образцы докладов, ответов и прочий словесный эквилибр плохо приживались при его дворе. Царь взял у шута бумажку и обозрел ее своим личным, не допускающим искажений оком. Царь обозрел и удивился.

— Аппарат самогонный! — сказал он и был абсолютно прав. — Тока бревно и пила рядом нарисованы. Ага, вот и прорва жестяная. Стало быть, в этую прорву опилки пхать. И оттелева через туды налево в змеевик, опосля чего вон туды, ага... Огарок свечной рядом... Такому пятнадцать минут гореть. И десять ведер рядом.