На следующий день, не меняя привычки, Никифор трахнул Гараську по щеке так, что припухла.

И тут же к вечеру у его двояшек обе щеки раздулись!

Ручьями слезы мальчишки лили, а по какой такой причине и отчего на них отразились побои, нанесенные их отцом Гараське, так ведь и не признались.

«Тут дело нечисто», — встревожился кулак, и опыты прекратил. Иной раз замахнется сгоряча, хочет по привычке дать затрещину батрачонку, да сам себя за руку удержит. Своих детей жалко.

— Ф-фу ты, чертовщина какая… Ни тебе воли, ни тебе удовольствия… Что это за ПСР такая? Были когда-то эсеры, да, видать, не то… та партия за богатых мужиков стояла, а эта за батрачонка моим ребятам шишки бьет!

Долго чесал в загривке кулак и решил — лучше не связываться.

— Ну ты, Дохлый карась! — крикнул он во все горло на Гараську. — Ты мне больше под руку не попадайся!

Рук я об тебя марать не могу! Себе дороже. Понял?

И с тех пор Гараське стало чуть-чуть легче. Голова перестала болеть, и в ушах меньше шумело. А то беда была, спать не мог.

И его дружки-жалельщики Сережка и Степан, встречая его, радостно улыбались:

— Ничего, Гарась, ничего. Лучше заживем. Дай срок!

Кому медку, кому деготьку

Вскоре многие познакомились с новой партией.

Сидел как-то Иван Кочетков в сельсовете, толковали они с Тимофеем, как им объединить бедноту, и вдруг приходит с жалобой поп Акакий.

— Як вам, власть предержащие. Извольте почитать, чья прокламация? — И предъявляет написанный на какой-то картонке плакат:

РЕЛИГИЯ — ДУРМАН ДЛЯ НАРОДА.

НЕ ЖАЛЕЙ, РЕБЯТА, ПОПОВСКОГО САДА И ОГОРОДА!

— Гм, — сказал, покрутив усы, Тимофей, — лозунг правильный, а вывод странный.