Зайдет Иван к кузнецу Агею у огонька погреться, у наковальни поразмяться — ребята в щели кузни глаза уставят.

Агей одной рукой мехи тянет, горн раздувает, другой рукой, захватив клещами раскаленную железину на наковальне, ее поворачивает. А Иван молотом бьет. Ж-жах!

Ж-дах! Искры летят. Красная железина малиновой становится, фиолетовой. Пока мягкая, в лемех превращается.

Или в сошник, узкий и острый, как коровий рог.

— Ишь ты, не разучился! — дивится Агей.

— Чего смолоду узнаешь — век не забудешь, — отвечает Иван.

— Ни пахать, ни косить не забыл, вояка?

— Нет, дядя Агей. Соскучился по крестьянству. Терпенья нет… Где бы ни был, на горах, на морях, а все родные нивы снились…

— Ну что же, вот осенью выделим тебе земли, паши да сей, сколько твоей душеньке угодно.

— Душеньке моей много угодно. Сколько глаз видит, пахать хочется. На одинокой полоске не разгуляешься!

— Это верно, — говорит Агей. — Мы вот со старухой как были бедняки, так и осталися. Землицей-то нас революция вроде всех ровно наделила. Да ведь на двоих не то что на семерых. Вон у Силана Алдохина девять душ.

И раньше кулачком был, а теперь ему земли еще больше привалило…

— Значит, побогатели у вас многосемейные…

— Какое там. Иные многосемейные еще бедней стали.

Возьми Кузьму-инвалида, возьми Авдотью-беду, детей полны закрома, а в амбаре ни зерна.

— Это почему же так?

Сережка-урван и Даша Мама-каши еще плотней к щелям кузни прижимаются. Про их семьи речь идет.

— Земли-то им тоже от новой власти еще больше Алдохина привалило, да не та у них сила. Силан и прежде был крепок. А как помещика громили — еще подкрепился.