Вы-то, солдаты, за родину воевали, а кулаки здесь не зевали. Силан пару коней с барского двора свел, да плуг в придачу, да жнейку, да веялку… А Авдотье-беде дал слабосильную клячу. Авдотья с малыми ребятами никак с землей не управится. А он не только свой надел, еще мой поддел да у твоей Маши подцепил. Да у сельсовета неделеный клин, который для новорожденных и новоприбывших бережется, в аренду берет да засевает. Вот как кулак округлился!

Все верно. Знают это ребята. Не врет кузнец.

Хмурится Иван Кочетков, слушая такие вести, и из кузни идет в сельсовет.

Сядет рядом с Тимофеем Шпагиным, председателем, и скажет:

— Ты чего же, Тимофей, смотришь, партийный ты человек. У тебя кулак брюхо округляет, а бедняк тощает?

Услышав такие слова, Сережка даже поясок на рубахе подтянул, словно о нем шла речь.

— Не так просто, Иван Федорович, не так просто… Боремся по мере сил. Комитет бедноты вот…

— А чего же ты общественную землю не комитету бедноты, а Силантию Алдохину сдаешь?

— Ах ты, мил-человек, так ведь они, комитетчики, со своей-то землей кой-как управляются. Где им лишнюю поднять? Тягла ж нет!

Не врет Тимофей, тягла у бедноты действительно нехватка. Ребята по себе знают. Один конь плуга не тянет, а соха мелко пашет. Не тот урожай.

— Что ж, Силан — он на то и силан… Что ему власть не дает, то силой берет. Не пустовать же общественной земле. Мужики уж так решили — сдавай ее, Тимофей, кулачью в аренду. Пусть они хоть канцелярию твою оплачивают.

— Ловко это вы придумали, кулаки вам копейку, а вы им рубль!

— Что поделаешь, другого выхода нету. Вот поживешь — сам поймешь. Придешь, мне скажешь, когда свою полоску Силану сдашь!

— Нет, не сдам! Уж если я Антанте не поддался, кулакам и подавно! Не за то я кровь проливал, чтобы родную нашу землю кулакам отдать! Врешь ты, Тимофей, чего-то! А что партия говорит по этому вопросу?