В «Скромном обаянии мелкой буржуазии» нет ничего внешне занимательного,отсутствует какое-либо действие, канва рассказа проста — несколько школьныхдрузей, а ныне неплохо обеспеченных интеллигентов встречаются на вечеринке,устроенной одним из них в честь возвращения его детей из Европы на летниеканикулы. Каждый из героев как бы олицетворяет один из слоев иранскойинтеллигенции, в той или иной степени приобщившейся к «белой революции» и«великой цивилизации». Все они несчастны, каждый по-своему, недовольны нижизнью, ни тем, что происходит на их родине.

Внешнее благополучие и одновременно боязнь душевной пустоты постоянноприсутствуют в жизни пришедших на вечер друзей. Стремясь заглушить своютревогу, снять внутреннее напряжение и неудовлетворённость, они пьют коктейлиили виски, курят терьяк, веселятся, злословят, танцуют под звуки модной музыки,звучащей из агрегатов новейшей музыкальной техники, хвастают пошлымизаграничными сувенирами, пересказывают неприличные случаи жизни, не прочьпозабавиться адюльтером. Но за воспоминаниями юности и за светскимфилософствованием, хвастовством, жалобами вырисовывается одна тревожная длявсех мысль: как жить дальше, как примирить свою бесцельную личную судьбу ссудьбой всей страны?

Эволюция с ними произошла чудовищная. Как прямо подчёркивает Тонкабони вовтором примечании к рассказу, для каждого из них в юности «Жан-Кристоф» Р.Роллана был «священной книгой». А теперь, как говорит один из героев, «идеалыразменяны на вещи». Упоминание о «Жане-Кристофе» звучит как печальноевоспоминание, как эпитафия погибшим мечтам мелкобуржуазной интеллигенции.Тонкабони как бы подчёркивает одну характерную черту всех героев — ихполитическую инфантильность, отсутствие какого-либо, даже отдалённого, намёка,выражающего их сознательное отношение к социальным и политическим проблемамвремени.