Одним словом, господин Моралист шагу не ступит, не измерив его по шкале морали,и вздоха не сделает, не подумав прежде о нравственной стороне такого поступка.И горе тому несчастному, кто хоть на йоту осмелится отступить от прямого путиморального благочестия.

У господина Моралиста был один слуга — исфаханец. Узнав, что я его земляк, онкаждый раз, когда я бывал в гостях у его хозяина, всячески старался услужитьмне: чистил мои ботинки, подавал трость, хлопотал, чтобы мне принесли свежегочаю. Это был красивый парень лет тридцати, очень скромный, с хорошими манерами.Единственно, что портило его внешность,— это большой шрам от пендинской язвыпосреди лба (впрочем, на мой взгляд, он даже придавал ему большуюпривлекательность). Слугу звали Голам Али. Другие слуги всегда потешались надним, высмеивая его исфаханское произношение. Ну а мне разговор с ним доставлялособое удовольствие.

Как-то раз, подъехав на такси к дому господина Моралиста, я обнаружил, чтозабыл кошелёк с деньгами. Пришлось попросить в долг у Голам Али. Он сготовностью вынул из кармана три бумажки по пять туманов и, протягивая их мне,сказал:

— Возьмите, пожалуйста, о возврате не беспокойтесь. Будете в наших краях —отдадите…

— А вдруг забуду? — спросил я.

— Ну и ничего,— улыбнулся он.— Даже не стоит об этом говорить. Я счастлив, чтомогу хоть чем-нибудь услужить вам.

Он так расчувствовался, что прочёл — правда, не точно — какое-то двустишие, чемещё больше растрогал меня.

В ближайшие дни мне не довелось побывать у господина Моралиста. Сначала было яхотел передать с кем-то свой долг, но потом решил сам отвезти деньги, чтобыпоблагодарить слугу. И вот однажды до меня дошёл слух, что господин Моралист,вернувшись после поездки к гробнице восьмого имама, заболел. Я счёл своимдолгом проведать его, тем более что дела мои в то время шли очень неважно и моисамые энергичные хлопоты, как я понимал, не могли увенчаться успехом там, гдебыло достаточно одного мановения руки господина Моралиста. Вспомнил я и о своёмдолге Голам Али.